Полития, глава 7. Философия общего дела
Башня из слоновой кости, помимо прочего, предусматривала жилые помещения для каждого из Философов. Обычно ими никто не пользовался, все предпочитали проводить свободное время в собственных домах, тем более, что располагались они неподалёку. Но Меркулов иногда просиживал в Башне допоздна и оставался здесь ночевать, особенно когда впадал в состояние, в котором был более обычного склонен к рефлексии. В подобные моменты он мог часами сидеть неподвижно или ходить от стены к стене, заложив руки за спину. Третьим его любимым занятием в такое время было сидеть в кресле, откинувшись на спинку, и бросать маленький каучуковый мячик, так, чтобы тот отскакивал от пола и стены и возвращался обратно в руку: это его успокаивало и позволяло сосредоточиться.
Именно так он и провёл последние два дня, осмысляя результаты встречи в бункере; вообще говоря, и в Башню он оттуда попал лишь потому, что это было ближайшее доступное помещение: он вполне мог бы заночевать прямо в бункере, найдись там хоть какая-то еда. С самого окончания встречи он так ни с кем больше и не поговорил, ему нужно было для начала собраться с мыслями, выстроить правдоподобную картину происходящего и набросать в голове как минимум два-три варианта дальнейших действий под вероятные сценарии: это давало чувство контроля над ситуацией, совершенно ему необходимое.
Наконец, выспавшись, приняв душ и вдоволь покидав мячик из кресла, он вызвал И Чжи.
— Господин Меркулов, рад вас видеть.
— Доброе утро, господин И. Как ваше здоровье?
— О, вряд ли уже будет лучше, — старик рассмеялся, — впрочем, не жалуюсь. А вы, я смотрю, опять провели ночь в Башне?
Меркулов виновато пожал плечами. Со Старым Чжи, как его называли за глаза в Академии, у них были неплохие отношения, поэтому общение проходило вполне по-свойски.
— Вам нужно лучше следить за своим режимом дня, совершенно себя не бережёте. Вот и ваш предшественник сгорел очень рано, а ведь мы с ним были почти ровесники и начинали вместе.
— Я, кстати, хотел вас о нём спросить.
Павел Николаевич Федорин, первый Философ от русскоязычного мира, слыл настоящей легендой в Академии — собственно говоря, «Амброзия» была в первую очередь его инициативой.
— Вы же с ним вдвоём работали над запуском «Амброзии»?
— Не совсем так. На самом деле, нас было трое.
— Кто был третьим в вашей компании, Вейланд Курц?
Курц тоже был личностью по-своему примечательной. Ещё до создания Нуса он был одним из самых известных в мире апологетов наступления сингулярности, а когда суперинтеллект был создан, и сингулярность наступила, оказался в числе основоположников Академии и стал первым англоязычным Философом. Позднее он отметился как активный сторонник проекта «Амброзия». Ходили, впрочем, слухи, что под конец жизни он сошёл с ума, но в Академии никогда их не комментировали.
— Да, господин Федорин был главным инициатором, а господин Курц и я подхватили идею и стали её активно продвигать, хотя, конечно, стать бессмертными хотели все. И всё-таки именно они вдвоём горели этим проектом больше других.
— Скажите, господин И, когда проект запускался, вы ждали, что застанете его завершение при жизни?
— Думаю, да, хотя столько времени прошло с тех пор, всё уже совершенно перемешалось в памяти. Мы все тогда верили в лучшее, мир менялся на наших глазах с поразительной скоростью. Вообразите себе: только что мы колонизировали Юпитер, совершенно непригодный для жизни по старым представлениям, и вот он уже заселён миллиардами людей. Это было невероятное, потрясающее ощущение! Ощущение абсолютного всемогущества: нам казалось, что во вселенной не осталось для нас ничего невозможного, протяни руку — и вот оно, бессмертие. Особенно Курц, он был самым большим оптимистом среди нас, я вам даже скажу, его настрой меня иногда пугал.
— Павел Николаевич тоже считал так вместе с вами?
Старик задумался.
— Кажется, я никогда его об этом не спрашивал. Но почему вас это интересует?
— Дело в том, что я в своё время довольно внимательно изучал его труды. Ну, вы же знаете требования квалификационной системы?
От каждого, кто претендовал на место Философа от своей языковой среды, требовалось хорошее знание работ его непосредственных предшественников: таким способом между Философами разных поколений поддерживалась преемственность.
— Даже больше того, я был одним из тех, кто их разрабатывал и внедрял, — подтвердил И. — И всё же почему вы сейчас вспомнили о его работах?
— Вы знаете, он очень много говорил о том, что смерть есть абсолютное зло этого мира, и что человечество должно обрести бессмертие, чтобы в итоге превратиться в истинных хозяев вселенной, что в обретении бессмертия и состоит судьба и конечное предназначение человечества. Он называл это нашим общим делом.
— Да, в каком-то смысле он был зациклен на этой идее.
— Но он нигде не уточнял, как именно это бессмертие должно выглядеть, — продолжил свою мысль Меркулов. — Я много думал об этом последние полтора дня и понял, что он совершенно не говорит о практической части.
— О, это очень на него похоже. Он был довольно непрактичный человек. Высказать идею, заразить ей всех вокруг и заставить с ней носиться — вот это он мог. Но реализация никогда не была его сильной стороной.
— Мне тоже долгое время казалось, что причина в этом, но вот его последняя работа «О мировой целесообразности»… она ведь была написана уже после запуска «Амброзии». И вот там он говорит, что эволюция есть лишь низшая ступень развития, и что должна быть другая, высшая, которой предстоит исправить природное зло. Вы когда-нибудь обсуждали это с ним? Что за высшую ступень он мог иметь в виду?
— Это интересно, дайте-ка подумать… — старик взял паузу. — Кажется, что-то подобное сейчас припоминаю. Не ручаюсь за точность формулировок, но, по-моему, он говорил мне, что человечеству, для того чтобы достичь бессмертия, придётся выйти за границы своего биологического вида. Не знаю, впрочем, имел ли он в виду здесь что-то конкретное. Во всяком случае, я тогда не придал этому значения.
— Скажите, а мог ли он подразумевать оцифровку сознания? — спросил Меркулов. — Вы ведь знали его достаточно хорошо.
— Что вы, определённо нет. Он не мыслил людей иначе, чем телесными и биологическими существами, даже импланты, которые тогда были в моде на Луне, вызывали у него отвращение. Он и своё сознание отказался оцифровывать, назвав всё это сущим бредом, хотя многие уговаривали его это сделать: его выдающийся ум был бы нужен Академии и теперь.
— Да, действительно жаль. Мы могли бы о многом его сейчас спросить.
Меркулов, потерявший лучшую зацепку, замолчал, размышляя, о чём теперь спросить ещё. Однако И его опередил:
— А вот Курц… Кстати, вы знаете, что это именно его идеей было сделать материалом для Башни слоновую кость? Он очень любил изделия из неё, злые языки поговаривали, что он вплоть до наступления сингулярности, когда Нус взял охрану животных под контроль, закупал натуральные слоновьи бивни у браконьеров, но за руку-то его никто не ловил, — Старый Чжи ненадолго умолк, сделав вид, что, потерял нить рассуждения, хотя Меркулов хорошо понимал, что это уловка: собеседник любил притворяться более немощным, чем был на самом деле, создавая таким образом у окружающих ложное чувство безопасности. — Впрочем, о чём это я? Совершенно не об этом же хотел рассказать: возраст, сами понимаете, иногда совсем заносит куда-то в сторону, уж простите старика… Так вот, Курцу, как мне кажется, было абсолютно безразлично, в какой форме будет существовать человечество. Вполне в его духе было бы понять идеи Федорина как призыв к цифровой трансформации. К тому же, вы знаете, под конец жизни он начал вести себя… странно. Мы об этом старались не распространяться, но вообще-то тогда даже обсуждалась возможность его прижизненной замены, хотя это и не предусмотрено уставом Академии. Однако нам не пришлось этого делать, в таком состоянии он протянул недолго.
— А что сознание? Он оцифровал своё сознание?
— Да, вот только с тех пор он так и не выходил на связь, и никто не знает, как связаться с ним. Впрочем, к этому особенно и не стремились, я сомневаюсь, что кому-то его сильно не хватает. Так что вам вряд ли это поможет.
— Нет-нет, как раз-таки это уже немало, — возразил Меркулов. — Посмотрим, что мы сможем с этим сделать.
— Рад, что оказался полезен хоть чем-то, а то от меня в последнее время совсем мало толку.
— О, не говорите так, вы — ориентир для нас всех, младшего поколения Философов.
Меркулов за время общения с И успел неплохо усвоить негласные правила этикета, которых следовало с ним придерживаться, чтобы разговор проходил продуктивно. Впрочем, переходить к церемониальным расшаркиваниям и завершать беседу было рано, оставался ещё один важный вопрос.
— Господин И, а что вам известно о Цифровой церкви?
— Вряд ли что-то такое, что представляло бы для вас интерес. Я никогда особенно не вникал в вопросы религии, меня больше заботят вещи посюсторонние.
— И всё-таки я думаю, вы согласитесь, что это довольно необычная религиозная организация. Во всяком случае, она обладает особыми привилегиями в Политии. Вы должны знать, каким образом она их получила.
— Это верно, но вам лучше бы поговорить об этом с господином Глюксбергом, это была его инициатива, — ответил старик. — Мне эта идея была безразлична, я всего лишь не стал возражать.
Филипп Глюксберг стал вторым Философом от англоязычного мира после смерти Курца и был одним из главных инициаторов расследования вместе с самим Старым Чжи. Меркулов никогда особенно не ладил с англичанином и не был в восторге от необходимости выяснять что-то у него напрямую, но выбирать не приходилось.
— Что же, благодарю, вы очень помогли. Последний вопрос, и я, наконец, перестану вам сегодня докучать. Вы не знаете, связан ли как-то с цифромасонами господин Сен-Мартен?
— Я никогда с ним этого не обсуждал, в конце концов, в Политии действует свобода совести, и Академия здесь не исключение. Я всегда уважал право людей верить в то, что они считают правильным для себя.
— Разумеется, это одно из фундаментальных прав человека, — Меркулов уже знал, что это была только подводка к основной части ответа и дальше последует продолжение.
— Но насколько мне известно, он действительно контактирует с Батильдой, главой Цифровой церкви. Вот только… как бы это корректно сформулировать… Я не думаю, что они сблизились именно на религиозной почве.
— Ах да, Мария Батильда, она же заняла престол не так давно… — начал что-то припоминать Меркулов. — Если ничего не путаю, она венерианка по происхождению?
— Да-да, вы сейчас мыслите в правильном направлении, — сдерживая улыбку, ответил старик.
— Ну что же, пожалуй, вопросы религии и в самом деле принадлежат слишком интимной сфере, границы которой нам вряд ли следует пересекать. Так что пусть каждому воздастся по вере его.
Оба Философа посмеялись над шуткой и попрощались друг с другом в хорошем настроении.