Британский социолог австрийского происхождения на 320 страницах рассказывает о том, как богатые и сверхбогатые россияне осмысляют своё место в стране и мире, пытаются избавиться от имиджа вульгарных нуворишей из 90-х и ищут способы воспитать из своих детей достойных наследников.
У этой книги сформировалась специфическая слава в узких интеллектуальных кругах телеграма: мол, в ней показано, насколько советскими людьми (в том числе в плане взглядов) являются российские олигархи — коллективизм славят, Маркса уважают, классовое общество критикуют и т. д. На деле таких моментов в работе всего несколько — просто они очень хорошо разошлись на цитаты. Более того, в контексте книги они смотрятся совсем иначе, нежели вне его.
Итак, социолог элит Элизабет Шимпфёссль с 2000-х изучает, в её терминологии, российскую буржуазию — а именно людей с инвестиционными активами от $1 млн долларов и выше, в первую очередь тех, кто имеет $500 млн долларов и более. Эти люди интересны автору в силу двух главных причин. Во-первых, учёные (тем более западные) мало внимания уделяли тому, откуда взялась новая российская экономическая элита, каковы её корни — исторически фокус был смещён в сторону политических элит СССР и РФ. Во-вторых, для Шимпфёссль богатые русские — это, при всей локальной специфике, более прямодушная и откровенная версия западных крупных буржуа. Там, где британский или французский миллиардер благоразумно промолчит или начнёт щебетать на языке социальной справедливости, его российский «коллега» выскажет то, что европеец вслух произнести постесняется. (Вот некоторые американцы, как мы видимо по Трампу, Маску, Тилю и т. д. — могут; даже странно, что эта тема в книге не затронута).
В нулевые, когда Шимпфёссль только начинала заниматься этой темой, коллеги из академии говорили ей: ещё рано, российская буржуазия ещё не сформировалась как полноценный класс, там пока нечего изучать. Но она не стала слушать коллег и так с годами превратилась в одного из главных специалистов по российским богачам — и уж точно единственного исследователя, который столько общался с ними лично. Книга Шимпфёссль построена на материале восьмидесяти с лишним социологических интервью, взятых в 2008–2017 гг. у олигархов «призыва девяностых» и тех, кто разбогател позднее, а также их жён, повзрослевших детей и окружения. Суть метода заключается не в том, чтобы выведать у русских богачей их мрачные тайны или иным образом «узнать о них правду». Интерес представляет сам по себе дискурс класса сверхбогатых россиян — то, как они подают себя, как они смотрят на Россию, Запад, причины своего взлёта на элитарный Олимп, на гендерные вопросы и воспитание детей. То, что и в каких обстоятельствах человек говорит о себе и других, само по себе неплохо его характеризует, даже если он кривит душой, уверена Шимпфёссль — ведь то, какую ложь выбирает человек, говорит о нём очень многое.
Наиболее интересные выводы автора таковы.
1. Богатые россияне (особенно те, кто сколотили состояние в 1990-е) любят подавать себя как «простых людей», которые «сделали себя сами». Мол, в начале 1990-х у всех были равные возможности разбогатеть — просто кто-то думал и действовал, а кто-то ваучеры пропивал. Конечно, всё было не так просто — и дело не только в том, что рабочий, которому нужно кормить семью, скорее согласится продать ваучер директору за бесценок, чем остаться без работы. Шимпфёссль отмечает: подавляющее большинство олигархов происходят из одной среды — верхушки советской интеллигенции, чаще всего технической, в первую очередь московской и петербургской. Эти люди окончили топовые советские вузы (где завязывали ценные связи), получили хорошее образование и воспитание, работали в престижных НИИ и на предприятиях ВПК, а их родители вращались в кругах культурной и политической элиты. Именно ресурсы, которые им обеспечила семья, коренным образом отличали стартовые позиции олигархов от позиций большинства россиян. Поэтому заявления сверхбогатых, что они «поднялись из низов», звучат довольно странно. (Исключения есть, но они редки — например, Олег Тиньков, сын сибирского шахтёра).
Впрочем, здесь нужно сделать одну оговорку. Шимпфёссль, кажется, сама не замечает важнейший — хотя, казалось бы, очевидный для западного человека — парадокс. На одной и той же странице она сначала пишет о происхождении олигархов 1990-х из кругов советской элиты — и тут же подчёркивает: «Они занялись уличной торговлей и другим мелким предпринимательством не потому, что у них не было другого способа заработать на жизнь, а потому, что в период перестройки и в начале 1990-х предпринимательство стало золотой жилой по сравнению с тем, чего они могли добиться в своих профессиях».
В СССР человек мог иметь отличное образование, быть сыном лауреата Государственной премии, работать в престижном НИИ или КБ, делать лучшие в мире ракеты или что-то в этом духе, с детства вращаться в кругах политической и культурной элиты — и при этом перспектива торговать джинсами на рынке воспринималась им как шанс на лучшую жизнь. Какой-нибудь Пётр Авен вполне мог бы сказать что-то вроде: «В СССР я имел зарплату старшего научного сотрудника в 200-350 рублей — примерно как у рабочего, куда меньше, чем у мясника, торгующего из-под прилавка, и уж тем более этот доход не идёт ни в какое сравнение с тем, что имел человек сопоставимого со мной статуса в США. Почему вдруг я не человек из низов?» Действительно, очень многое зависит от мерки, которой мы пользуемся. По сравнению с сыном сибирского шахтёра у сына московского профессора были гораздо лучшие стартовые позиции. Вот только и стартовые, и «финишные» позиции обоих выглядели крайне скромно по меркам Запада — и по меркам тех возможностей, которые открылись будущим олигархам в перестройку и 1990-е. Другими словами, сверхбогатые вышли из привилегированной среды — но только по меркам очень бедного общества, каковым было общество советское. Всерьёз воспринимать такие привилегии именно как привилегии этим людям было (и остаётся) сложно.
Вообще после книги остаётся ощущение, что западные авторы — или, по крайней мере, Шимпфёссль — понимают неравенство значительно шире, чем это принято в России. Скажем, у нас редко кому придёт в голову считать одним из факторов неравенства ценности, которые закладываются в человека семьёй — точнее, говорить о них как о привилегии, которая даёт человеку стартовые преимущества перед другими. Возможно, дело в том, что нам в целом не нравится идея связи между ценностями и социальным происхождением — ведь нас с детства учат тому, что трудолюбие, уважение к знаниям и т. д. могут встречаться в любой семье, будь она богатой или бедной, образованной или не очень. Когда же нам напоминают о том, что в одних социальных слоях такие ценности в детях воспитывают чаще и эффективнее, чем в других, это считывается скорее как упрёк вторым («а что вам мешало воспитывать своих детей так же?»), чем как указание на привилегии первых. Возможно, поэтому у нас принято воспринимать неравенство в первую очередь как «деньги и связи», оставляя ценностные аспекты за скобками.
2. Шимпфёссль не устаёт подчёркивать непропорционально большую долю евреев среди российских олигархов «первого призыва» — вплоть до того, что она прямо называет Потанина единственным этническим русским среди них. Она объясняет это двусмысленным положением советских евреев. С одной стороны, они сталкивались с известной долей неформальной дискриминации в образовании и при трудоустройстве. С другой стороны, эта дискриминация укрепляла социальные связи в кругу еврейской интеллигенции и усиливала её мотивацию к самореализации в новом частном секторе — ведь её молодые представители понимали, что серьёзная партийная или государственная карьера им не светит.
Автор отмечает, что полностью эти различия не исчезли даже двадцать-тридцать лет спустя. Скажем, сами её информанты подчёркивают разницу в подходах к благотворительности между русскими и еврейскими богачами из России — это при том, что и те, и другие часто описывают себя как совершенно не религиозных людей. Для русского крупного бизнеса благотворительность — это «дар от сердца», проявление доброты к менее везучим в жизни, которое приближает человека к Богу, помогает ему искупить свои грехи (коих у предпринимателей, особенно старшего поколения, обычно хватает). Еврейская благотворительность является более рациональной и структурированной, больше похожа на западные протестантские модели, ориентирована на исправление несовершенств мира и воспринимается как долг богатых людей перед обществом, а не как добровольное проявление щедрости. При этом даже те еврейские бизнесмены, которые описывают себя как атеистов, часто помогают синагогам и другим иудейским организациям, потому что видят в этом способ укрепить свою этническую и культурную идентичность.
3. Шимпфёссль указывает на необычную особенность бизнес-филантропии в России: она чаще всего остаётся непубличной. Тот же Потанин с его стипендиальным фондом является редким исключением. Чаще всего информанты исследовательницы не только не афишируют свои благотворительные инициативы, но даже отказывались говорить о них с социологом, объясняя это тем, что «в России не принято это демонстрировать». Автор видит в этом отражение православного (я бы сказал шире — укоренённого в России в целом) подхода к благотворительности: делать добро нужно молча, непублично, не привлекая к этому внимание публики — иначе это воспринимается как хвастовство и показная добродетель. Это резко контрастирует с западной филантропией, где публичные рассказы богатых людей о своих благих делах воспринимаются в первую очередь как «реклама» такой деятельности, её продвижение среди других представителей высшего класса и общества в целом, что в итоге помогает собрать больше средств.
В России, судя по словам респондентов, подобный подход считается допустимым лишь для знаменитостей из сферы культуры и искусства, чья работа в целом имеет публичный характер. Впрочем, у богатых россиян в регионах отношение к благотворительности несколько отличается от столичного: среди них нормально говорить «это я построил», «это на мои деньги сделано» и т. д. С другой стороны, и в Москве, и в Лондоне в кругах элиты обычно все знают, кто на что жертвует — сама природа этой деятельности, где «випы» вместе вкладываются в благотворительные проекты, способствует распространению информации среди «своих».
4. Самая важная часть книги — это рассказ о том, какие стратегии использует российская экономическая элита, чтобы легитимизировать свой социальный статус. Её положение остаётся неустойчивым: многие (если не большинство) россиян воспринимают своих сверхбогатых соотечественников как воров, которые ограбили страну в 1990-е и продолжают грабить сейчас. Государство в целом защищает собственность и статус миллиардеров, однако его покровительство порой может сменяться на преследование, если в отношениях с властью что-то пойдёт не так. Наконец, имидж «новых русских» — бескультурных и сорящих деньгами нуворишей — с каждым годом всё больше раздражает богатых россиян, особенно стремящихся войти в круги зарубежной элиты.
Чтобы улучшить свой образ в глазах российской и мировой публики, российская буржуазия — точнее, её наиболее богатая, продвинутая, задающая тренды часть — в 2010-е начала переходить от гламурного шика и демонстративного потребления к «новой скромности» и более интеллектуальному стилю. Наиболее яркие примеры — это Ксения Собчак и Михаил Прохоров, однако такая смена ориентиров характерна и для сверхбогатых в целом. Некоторые из них доходят до того, что ездят по делам на метро или заставляют своих детей это делать (по крайней мере, так они говорят), носят одежду, купленную в секонд-хенде, и иными способами демонстрируют показную «обычность» и презрение к богатству. Такие крайности — это исключение, но исключение показательное. Крупный бизнес всё чаще демонстрирует свой статус не яхтами и виллами, а коллекциями искусства, изысканным, почти аристократическим стилем, утончёнными вкусами.
Этому способствуют и социальные корни российской элиты. Если в 1990-е в среде новых богачей было популярно искать у себя дворянские корни, то с 2000-х фокус сместился на куда более близких и понятных (и самим буржуа, и обществу) предков — отцов, дедов и прадедов из интеллигенции, в первую очередь советской, но иногда и дореволюционной. Именно с интеллигенцией, её историей, нормами и ценностями теперь стараются соотносить себя сверхбогатые россияне.
С одной стороны, это логичный ход, поскольку эта группа по-прежнему обладает общепризнанным культурным капиталом, что обеспечивает ей престиж в глазах широкой публики. Советское понятие «культурности», которое особенно пестовалось в среде интеллигенции, выступает для российской буржуазии в качестве поведенческого ориентира, позволяющего создавать себе респектабельный образ и объяснять обществу, почему именно эти люди обладают «правом на богатство». С другой стороны, интеллигенция заменяет отсутствующие в России «старые деньги» как легитимного исторического предшественника современных русских богачей. (Ориентация на промышленников и купцов Российской империи как на образец почему-то мало распространена в этой среде — хотя, казалось бы, это было бы естественно, тем более для людей, которые так любят говорить, что «сделали себя сами»).
Собственно, те самые рассуждения о Марксе, важности коллективизма, преимуществах советского строя и так далее, которые так хорошо разошлись на цитаты в телеграме — это лишь одно из проявлений ориентации российских миллиардеров на культурные нормы интеллигенции (как они их понимают). Причём такие формы эта ориентация принимает лишь у части опрошенных. Среда богатых русских является идеологически крайне пёстрой, в ней есть консерваторы и либералы, западники и почвенники, верующие и атеисты, сторонники неолиберальных норм (вплоть до пресловутого «нам нужен Пиночет») и те, кто их с негодованием отвергает. Однако их всех объединяет восприятие себя как людей, которые заслужили своё богатство по праву и должны сохранять его и далее.
5. Среда сверхбогатых россиян одновременно консервативна и прогрессивна с гендерной точки зрения. С одной стороны, даже бизнесвумен чаще всего придерживаются относительно консервативного взгляда на место женщины в мире — или, по крайней мере, декларируют его; о мужчинах и говорить нечего. Характерно мнение одной из информанток, предпринимательницы, довольно жёсткой по манере ведения дел: она полагает, что в целом «женщинам в жизни легче», потому что они «мыслят как домохозяйки» и потому что «в ситуациях, в которых мужчинам приходится много пить, женщинам достаточно улыбаться». В целом женщины из высшего класса чаще подстраиваются под патриархальные нормы и используют их в своих интересах, чем пытаются с ними бороться.
С другой стороны, всё чаще «явочным порядком» русские богачи уходят от привычных моделей, где мужчина управляет бизнесом, а женщина создаёт уют в доме и выполняет роль статусного аксессуара. Так, обеспеченные мужчины (особенно после какого-то возраста) начинают уставать от ведения бизнеса и передают его под управление жён — а себя посвящают искусству и филантропии, которые традиционно считались в элитных кругах «женским развлечением». Женщины, в свою очередь, получив в руки «штурвал» компании, с увлечением погружаются в бизнес — и зачастую проявляют предпринимательские способности, которых мужья и другие мужчины от них не ожидали.
6. Интересен вопрос о наследовании. В среде российской экономической элиты встречается разное отношение к идее передачи бизнеса по наследству (что само по себе неожиданно), однако общим местом является желание дать отпрыскам хорошее образование: юношам — обычно в сфере бизнеса, финансов, юриспруденции, девушки же более свободны в выборе специальности (поскольку из них обычно не растят наследниц бизнес-империй).
Впрочем, сами дети богатых россиян зачастую осознают, что никогда не смогут добиться в бизнесе таких же успехов, как отцы — ведь их богатства были сколочены в уникальный исторический момент 1990-х гг. Поэтому будущие наследники огромных состояний обычно не стремятся стать преемниками своих родителей в бизнесе — а зачастую выбирают специальность, вообще не связанную с предпринимательством (например, в сфере культуры). От себя отмечу, что этим дети российских богачей напоминают детей советской партноменклатуры, у которой формальный статус не мог наследоваться, поэтому детей «пристраивали» в дипломатию, журналистику, культуру и т. д. — в общем, в «тёплые» и престижные места, но далёкие от партийной карьеры.
Впрочем, большинству детей российских богачей всё равно в будущем предстоит наследование родительского бизнеса — даже если он им не слишком интересен. Как они распорядятся этим богатством — вопрос, но в любом случае это будет самая крупная единовременная передача капиталов по наследству в истории. И мы будем её свидетелями.
Плюсы:
Хорошее описание генезиса российских бизнес-элит: видно, что автор хорошо разбирается в материале и потратила много лет на изучение темы;
Увлекательное повествование о взгляде богатых россиян на себя и мир — со множеством колоритных описаний и цитат информантов: я сам не заметил, как проглотил книгу буквально за три-четыре дня (для меня это быстро);
Взгляд на привычных нам персонажей российской действительности глазами австро-британской исследовательницы, которая смогла пообщаться с ними лично — в общем, необычное проявление жанра «иностранцы в России»;
Автор избегает демонизации и экзотизации российских богачей, помещая даже сомнительные их манеры и высказывания в мировой контекст и критикуя привычку медиа и части исследователей описывать российских (и других незападных) элитариев как нечестивых «олигархов», якобы совершенно не похожих на своих западных собратьев. Другими словами, это действительно исследовательская работа, а не «расследование» или иной подобный продукт;
Почти 30 страниц примечаний и комментариев со ссылками на различные исследования, описаниями интересных ситуаций в ходе сбора интервью и т. п. — рекомендую их не пропускать и в соответствующих местах обращаться к ним;
Судя по всему, русский перевод избежал сколько-нибудь серьёзной цензуры — за исключением выражения «военная операция», которое вряд ли использовалось в оригинале.
Минусы:
Книга довольно короткая, чуть более 300 страниц, из которых около 100 — это предисловия, введение, первая глава об истории появления новой буржуазии в России (которую российский читатель, скорее всего, в общем и целом знает) и заключение. Понятно, что книга писалась с расчётом на широкую (в первую очередь западную) аудиторию, но для читателя из России это может оказаться минусом — собственно «мякотки», ради которой он брал в руки книгу, там по итогу не так много.
Тот, кто ждёт от Шимпфёссль выводов формата «российские олигархи так и остались советскими людьми» будет разочарован: автор критично относится к тому, что информанты говорят о себе, и многое о них знает помимо этого. В целом это скорее плюс, но если интерес к книге у вас вызван только этим аспектом, то можно за неё и не браться.
Стоит ли читать: определённо стоит, если вам интересно российское общество.