Экономическое сознание россиян — это сложно устроенная мифология, полная внутренних противоречий и трогательной веры в чудеса, которая сочетается с какой-то лютой, отмороженной рациональностью — в этом мире инфляция происходит от жадности, ключевая ставка — «элемент плановой экономики», а идеальное государство -гигантский завод, производящий абсолютно всё.
Такие представления людей об окружающем их мире зафиксировали авторы новейшего (март 2026 года) доклада «Основные нарративы российского общества об инфляции, экономике и ключевой ставке. Взгляд со стороны обоснованной теории в социологии», выпущенного Департаментом денежно-кредитной политики ЦБ РФ выпустил доклад Авторы блестящего исследования, представляющего собой редкий для ЦБ опыт применения качественных социологических методов к изучению массового экономического сознания — Алина Евстигнеева (ДКП ЦБ РФ), Оксана Снегирева (Отделение по Алтайскому краю Сибирского ГУ ЦБ РФ) и Ирина Белоглазова (Уральское ГУ ЦБ РФ). Работа была выполнена при методологической поддержке лаборатории НИУ ВШЭ.
Картография заблуждений
Есть такой старый анекдот про шмеля, который согласно законам аэродинамики, летать не может — слишком тяжелый, слишком маленькие крылья. Но шмель об этом не знает и потому летает. Примерно так же устроено экономическое сознание значительной части российского общества. Люди принимают решения, открывают вклады, отказываются от кредитов, не закупают гречку мешками — и обосновывают свои решения абсолютно рационально, хоть в учебник вписывай их действия — как иллюстрацию о поведении людей под влиянием макрофакторов. Но спросите их, почему они так поступают, и вы услышите такое, что экономист схватится за голову, а культуролог — за блокнот. В этом сознании ностальгия по СССР, восхищение Китаем, подозрение к бизнесу, ненависть к либералам и глубокая, почти религиозная вера в то, что если очень захотеть, можно заставить цены не расти, просто запретив им это делать. (Впрочем, эту уверенность, что «в России, не как в иных государствах, курс денег зависит единственно от воли государя, который только прикажет копейке быть гривной — и она станет гривной» отмечал еще Василий Ключевский, великий наш историк (и отличный экономист).
Центральная фигура экономического ландшафта, сложившего в головах у людей — — концепция, которую сами информанты не называют, но которая пронизывает все интервью. Авторы обозначили её как «страна-фабрика». Это не просто метафора. Это полноценная идеология, со своими святыми (рабочий у станка), демонами (спекулянт, либерал, жадный бизнесмен) и эсхатологией (светлое будущее, где всё своё, цены низкие, а стройка не останавливается никогда).
Часть первая. Страна-фабрика: анатомия идеала
Происхождение мифа
Концепция «страны-фабрики» не родилась на пустом месте. У неё есть чёткая генеалогия. Это дитя двух родителей: советского прошлого и постсоветского шока от столкновения с глобальным рынком.
Советский Союз дал образ промышленного гиганта, где заводы стоят в каждом городе, где «есть вся таблица Менделеева» и где цены (пусть и при пустых полках) были фиксированными и потому казались стабильными. Один из информантов выдает пронзительную ностальгическую ноту:
«У нас, мне кажется, такие возможности производственные, почему их не использовали, я не понимаю реально. Даже вот в моем родном городе, да, Сызрани, он был промышленный, там порядка 6–7 заводов было, а сейчас осталось 2. Это тяжмаш и пластик. Вот такие крупные заводы, в военные годы могли там какую-то запчасть для вертолетов делать. Да, вот, я даже честно, я даже рад, когда по новостям слышу, что там завод в стране, где завод расконсервировали старый, советский»
«Расконсервировали старый, советский» — это ключевой образ. Экономика будущего видится не как создание чего-то принципиально нового, а как возвращение к старому, доброму, понятному. Заводы не закрывались потому, что стали неэффективны, они просто уснули и ждут своего часа. И когда их разбудят, всё снова станет хорошо.
Второй родитель — Китай. Он дал современную легитимацию этому образу. Китай действительно производит почти всё, и это работает. Но информанты не замечают (или не хотят замечать) цены этого успеха.
«Китай — самая лучшая экономика. У них очень хорошая промышленность на самом деле. Хотя у них, наверное, условия работы достаточно тяжелые… Потому что работодатель требует от тебя, чтобы ты там на все 110% упахался. У нас, конечно, в России такого нет. Ты работаешь и работаешь»
В этой короткой цитате — целый мир. «У нас работаешь и работаешь» (лениво, без надрыва), но при этом хотим результат «как у них». Это желание получить промышленное чудо без индустриальной дисциплины, эффективность без эксплуатации, изобилие без пота.
Что такое «хорошая экономика» в представлении информантов
Если попытаться синтезировать идеальную экономику из ответов респондентов, получится примерно следующее:
Самодостаточность. Экономика не должна зависеть от внешнего мира. Любые цепочки поставок, пересекающие границу, — это уязвимость и потенциальная угроза.
Производственный, а не финансовый характер. «Реальная экономика» — это станки, заводы, стройки. Финансовые спекуляции, биржи, сложные инструменты — это подозрительно, это «пузырь», который рано или поздно лопнет.
Контролируемые цены. Рынок сам по себе не справляется, бизнес по природе своей жаден, поэтому государство должно иметь рычаги прямого воздействия на цены, особенно на социально значимые товары.
Низкие ставки для производства. Кредит для завода должен быть дешёвым. Идея о том, что дешёвый кредит может разогнать инфляцию, которая потом ударит по тем же заводам, кажется сложной и надуманной.
Полная занятость. Низкая безработица — безусловное благо, признак того, что «экономика растет, производство идет. Все заняты делом». То, что полная занятость может быть следствием низкой производительности труда и раздутых штатов, не обсуждается.
Один из информантов, пытаясь рассуждать как экономист, выдает поразительный пассаж, в котором смешались верные интуиции и полное непонимание рыночных механизмов:
«Соответственно, для того чтобы инфляции не было, нужно переориентировать экономику, сделать ее более конкурентной. Наша экономика крайне неконкурентна. То есть она конкурентна в сфере услуг внутри, но крайне неконкурентна на глобальных рынках. То есть запустить сюда, снова вернуть глобальные компании, которые позволяют с собой конкурировать, позволяют улучшать качество продукции, позволяют снижать цены на эти продукции и делать эти продукции более качественные. То есть это такая длинная история. И локализовать производство данных товаров максимально в стране. Соответственно, для того чтобы товар данный произвести, мы использовали русское сырье. То есть это должно быть не сборочное производство. Когда все произведено там, здесь мы только собираем, то есть это не снизит цены. Мы должны максимально возможное количество товаров производить внутри страны, для того чтобы цена была конкурентна»
Здесь прекрасно всё: и призыв вернуть глобальные компании (чтобы было с кем конкурировать), и требование тут же всё локализовать (чтобы ни от кого не зависеть). Конкуренция нужна, но чужая; своя промышленность должна быть защищена, но учиться ей предлагается у тех же глобальных компаний. Логика, достойная персонажей «Алисы в Стране чудес».
Ролевые модели: Китай, СССР и Белоруссия
Исследователи выделили три страны, которые служат для информантов позитивными примерами.
Китай — как уже было сказано, это воплощение промышленного могущества. Важный нюанс: Китай ценят не за инновации или качество жизни, а именно за способность производить всё.
«Именно оттуда все товары и везутся, и заказываются, потому что цены ниже, производство есть»
СССР — более сложный образ. Его ценят за фиксированные цены и за то, что «своё». Ужасы дефицита и очередей вытеснены из памяти или списаны на «ошибки руководства», которые можно было бы исправить.
Белоруссия возникает реже, но показательно:
«стабильная экономика, хорошие и доступные натуральные продукты»
Белоруссия в этом нарративе — это СССР, который удалось сохранить. Иллюзия «стабильности» подпитывается незнанием того, как именно устроена белорусская экономика и на каких субсидиях она держится.
Любопытно, что все эти три модели объединяет одно важное свойство: они в разной степени являются автократиями. Рыночные демократии Запада в качестве образца для подражания не фигурируют практически никогда.
Противоречия внутри мифа
Чем дольше вглядываешься в концепцию «страны-фабрики», тем больше в ней замечаешь трещин и разломов.
Первое противоречие: производитель и потребитель.
С одной стороны, информанты хотят, чтобы всё производилось внутри страны, поддерживая отечественного производителя. С другой стороны, они же являются потребителями и прекрасно помнят качество советских товаров и дефицит. Они покупают импортное, когда есть возможность, и жалуются на цены. Этот когнитивный диссонанс разрешается просто: о нём стараются не думать.
Второе противоречие: рынок и справедливость.
Информанты в целом принимают рыночные механизмы, но требуют, чтобы рынок был справедливым. А справедливость в их понимании — это когда никто не получает «слишком много». Прибыль бизнеса изначательно подозрительна, она воспринимается как результат неэффективности рынка, а не как награда за успех. Отсюда постоянные призывы к регулированию цен, наказанию «спекулянтов» и ограничению «жадности».
Вот замечательная цитата, иллюстрирующая этот запрос на справедливость:
«Ну, нужно еще понимать, да, как бы мы сейчас находимся на пике вот этой ключевой ставки, да, или нет, да, ну исходя из того, что я вижу, центральный банк хочет, в общем-то тогда я выключил ставку, да, все-таки понизить уровень инфляции в нашей стране и, соответственно, решение, которое я могу вот сейчас принять, исходя из там моего опыта, — это пойти и положить деньги в банк»
«Выключил ставку» — образ настолько же абсурдный, насколько и красноречивый. Ставка воспринимается как некий тумблер, который кто-то (Центробанк) может повернуть, и инфляция погаснет. Но при этом решение положить деньги в банк при высокой ставке — абсолютно рационально.
Третье противоречие: прошлое и будущее.
Идеал «страны-фабрики» обращен в прошлое. Это реконструкция советского индустриального проекта, очищенного от дефицита и идеологии. Но будущее устроено иначе. Постиндустриальная экономика, экономика знаний, сервисная экономика — всё это либо не замечается, либо воспринимается как что-то ненастоящее, вторичное. «Услуги» в иерархии ценностей стоят ниже «производства». Хотя те же информанты активно пользуются услугами и замечают рост цен на них (особенно женщины — на маникюр).
Символ веры: что на самом деле написано в скрижалях
Прежде чем мы продолжим наше путешествие по дебрям народной экономической мысли, имеет смысл остановиться и свериться с первоисточником. Авторы исследования, в отличие от автора этих строк, подошли к делу без иронии, но с научной дотошностью. Они фактически составили «катехизис» — свод догматов, в которые верят наши сограждане. И этот катехизис стоит процитировать максимально близко к тексту, чтобы читатель видел: я ничего не придумываю. Вот как сами люди формулируют свои убеждения.
Скрижаль первая «Страна-фабрика»
Итак, вот он, краеугольный камень. Информанты убеждены: «Россия — самая богатая страна, в которой есть вся таблица Менделеева и очень умные люди». Это не просто похвала, это онтологическое утверждение. Раз у нас есть всё, то и задача ясна: «Нужно все производить внутри страны». Не много, не основное, а именно всё. Потому что, как они поясняют дальше, «сильная экономика, которая полностью обеспечивает себя и не зависит от других, — это ключевая экономическая ценность».
За этим утверждением стоит не просто хозяйственный расчет, а глубокая травма зависимости. Быть от кого-то должным — хуже, чем быть бедным.
А чтобы сомнений не оставалось, информанты называют поименно тех, на кого надо равняться. Это, во-первых, «Китай (потому что сам все производит)». Во-вторых, «СССР (то же самое, а еще там были фиксированные цены и высокое качество товаров)». Тут, конечно, историческая память сыграла с информантами злую шутку, но свято место пусто не бывает. И в-третьих, «Белоруссия (стабильная экономика, хорошие и доступные натуральные продукты)».
И есть в этом пантеоне место и для антигероя. Им, конечно же, выступает Америка. Диагноз, поставленный народной экономической мыслью, суров: «Америка живет на финансовых спекуляциях, этот пузырь неизбежно лопнет». И вывод: «Нам нужна реальная экономика, которая производит товары». То есть не как у них, а как у нас (в идеале).
Из этого базового символа веры вытекают и вполне конкретные «догматы» о том, как устроен мир.
Догмат первый: о связи роста и цен. Логика здесь железобетонная: «Когда экономика растет, инфляция неизбежно снижается. Потому что заводы работают, товары производятся, ассортимент постоянно увеличивается. А когда предложение растет на рынке, цены падают». В этой схеме нет места спросу, деньгам или ожиданиям. Есть только заводы и полки. Больше заводов — больше товаров — ниже цены. Красота.
Догмат второй: о спасительной роли стройки. Тут всё просто и жизнеутверждающе: «Очень важно иметь как можно больше стройки. Так будут и новые производства, и новое жилье. Все это будет улучшать качество жизни простых людей». Стройка в этом контексте — не просто отрасль, а сакральный акт творения. Чем больше строек, тем лучше жизнь. Без вариантов.
Догмат третий: о благости занятости. «Низкая безработица — это очень хорошо. Во-первых, люди не сидят дома без работы; во-вторых, значит, экономика растет, производство идет. Все заняты делом». О том, что низкая безработица может быть следствием низкой производительности и раздутых штатов, здесь не думают. Занятость — сама по себе благо, признак правильного устройства мира.
Скрижаль вторая «Регулирование цен» (или как исправлять несовершенный мир)
Если «Страна-фабрика» — это идеал будущего, то «Регулирование цен» — это инструкция по спасению настоящего. И тут информанты не менее категоричны.
Главный тезис звучит как приговор рыночной стихии: «Единственный эффективный способ остановить рост цен — это административно регулировать их». Правда, тут же следует важная оговорка, смягчающая тотальность: «Хотя бы на самые базовые продукты питания, одежду, лекарства, товары для детей». То есть тотального госплана никто не хочет, но базовый набор должен быть под колпаком.
Почему же цены растут? Информанты знают главного виновника. Это не безликая инфляция издержек и не монетарная политика. Это «жадность бизнеса». Конкретно: «Наценки, желание нагреть руки за счет простых людей». Бизнес в этой картине мира — существо аморальное по определению, его нужно не убеждать, а наказывать.
Отсюда и рецепт: «За это нужно жестко наказывать, штрафовать за повышение цен выше экономически обоснованного уровня». Кто определит этот уровень? Очевидно, государство. Тот самый случай, когда вера в карающий меч сильнее веры в невидимую руку рынка.
Впрочем, информанты не абсолютные догматики. Они признают, что иногда причины могут быть и объективными: «В некоторых случаях источник инфляции — проблемы с логистикой или бензином и тарифами». Но это скорее исключения, подтверждающие правило.
И наконец, самое важное — критерий справедливости. Он сформулирован предельно четко: «Зарплаты у людей растут гораздо меньше, чем инфляция. В итоге на свои доходы можешь купить себе гораздо меньше. Нужно регулировать рост цен, чтобы он ни в коем случае не превышал темпы роста доходов». Это не просто экономическое требование. Это требование нравственного порядка. Мир устроен правильно только тогда, когда твой труд позволяет тебе покупать хотя бы столько же, сколько и раньше. Если это условие нарушается — механизм дал сбой, и государство обязано вмешаться.
Вот так, если собрать разрозненные реплики воедино, выглядит идеальная экономика глазами наших сограждан. В ней есть всё: и несметные богатства, и справедливый начальник, который накажет жадного купца, и вера в то, что стройка и заводы автоматически решают все проблемы. Не хватает только одного — понимания того, что ресурсы ограничены, а чудес не бывает. Но это уже тема для следующего разговора.
Часть вторая. Инфляция: враг с человеческим лицом
Народная теория происхождения инфляции
Если страна-фабрика — это идеал, то инфляция — главный враг. Но враг этот в народном сознании не является безликим статистическим показателем. У него есть имя и лицо. Это — «жадный бизнес».
«В основе инфляции чаще всего лежит жадность бизнеса. Наценки, желание нагреть руки за счет простых людей»
Инфляция, таким образом, — это не макроэкономический феномен, связанный с денежной массой, ожиданиями или внешними шоками. Это результат чьей-то злой воли. Кто-то намеренно задирает цены, чтобы обогатиться.
Отсюда и рецепты борьбы. Если болезнь — злой умысел, то и лекарство должно быть административным.
«Нужно штрафовать компании, завышающие цены»
«Единственный эффективный способ остановить рост цен — это административно регулировать их. Хотя бы на самые базовые продукты питания, одежду, лекарства, товары для детей»
Идея о том, что штрафы и регулирование могут привести к дефициту (производителям станет невыгодно продавать товар по фиксированной цене), либо к уходу бизнеса в тень, либо к ухудшению качества, — эта идея или отсутствует, или отметается как «либеральная пропаганда».
Вот характерное высказывание, где напрямую противопоставляются «либералы» и «производственники»:
«Либералы считают, что подъем ключевой ставки, рост ключевой ставки якобы помогает бороться с инфляцией. Но это далеко совсем не так. Нужно производство. Должен быть и контроль за ценами»
«Либералы» здесь — собирательный образ врагов, которые предлагают сложные и непонятные (а главное, неправильные) методы вместо простых и понятных.
Инфляция издержек и другие признаваемые причины
Впрочем, народная теория не совсем примитивна. Информанты признают и другие причины роста цен:
Логистика и удорожание сырья: «бензин подорожал, цены сразу поднимаются»
Курсовые колебания: «как доллар будет расти. Зависим от доллара»
Спрос: «покупательная способность населения иссякнет. И продавцам придется медленнее повышать цены, если не будет такого хаотичного спроса»
Но эти «объективные» причины воспринимаются скорее как триггеры, а первопричина всё та же — желание бизнеса не упустить свою выгоду.
Что такое приемлемая инфляция?
На вопрос о приемлемых темпах роста цен информанты затрудняются ответить цифрами. Они отвечают категориями ощущений.
«Хочется, чтобы они росли медленнее. Ну, безусловно. Либо лучше вообще зафиксировались на несколько лет вперед»
«Я себе не представляю, чтобы инфляция снизилась»
Приемлемая инфляция — та, которую не замечаешь. Которая не меняет структуру потребления, не заставляет отказываться от привычного. Как только инфляция становится заметной (по среднему чеку, по отдельным товарам-маркерам), она становится неприемлемой.
Часть третья. Ключевая ставка: ритуал, в который верят, не понимая
Теоретический хаос
С ключевой ставкой — полный мрак. Понимание того, что это такое и как это работает, колеблется от нуля до значений, которые можно обозначить как «минус бесконечность».
Спектр мнений впечатляет:
Правильная интуиция: «ЦБ снижает инфляцию высокой ставкой», «КС влияет на ставки по кредитам».
Непонимание: «Не знаю, что такое КС», «Не вижу связи между КС и инфляцией».
Путаница: «Рост КС ведет к росту кредитования». (Причина и следствие перепутаны местами, либо информант судит по своему опыту: когда ставки высокие, банки активнее предлагают кредиты, чтобы компенсировать падение спроса?).
Магическое мышление: «КС — это элемент плановой экономики». (Великолепно! Инструмент рыночного регулирования записывается во враждебный лагерь плановиков).
Фатализм: «КС не работает», «Сейчас инфляция не реагирует на КС».
Наивная политэкономия: «ЦБ меняет КС для повышения уровня жизни», «Повышение КС означает, что дела у экономики плохи» (последнее, кстати, не лишено наблюдательности — ЦБ повышает ставку, когда уже есть проблемы с инфляцией).
Вот несколько жемчужин из коллекции исследователей:
«Ключевая ставка влияет на потребление»
«Ключевая ставка не влияет на потребление»
«Ключевая ставка влияет на кредитование»
«КС не влияет на простых людей»
«Непонятно, зачем сообщают о КС»
«КС должна быть выше»
«Что мне с этого»
Редкий случай, когда все возможные мнения собраны в одном списке.
Практическая рациональность
И вот тут происходит чудо. Несмотря на полный хаос в головах, люди на практике реагируют на изменение ставки совершенно правильно. Более того, они даже формулируют это правильно, когда речь заходит об их личных финансах, а не об экономике в целом.
«При повышении ставки открою вклад и не буду брать кредит»
Эта фраза звучит рефреном у многих информантов. Некоторые добавляют детали:
«Когда в [20]22 году Банк России объявил о повышении ключевой ставки, заметил, что в банках подрос процент на вклады, ну, собственно, сделал вклад»
«Вот когда что-то резко происходит, и, допустим, мой банк, через который я получаю зарплату, объявляет, что вот с повышением ставки у нас появились интересные вклады, ну, я занимаюсь тем, что захожу в интернет-банк, значит, часть своих денег со старого вклада перекладываю на новый»
Люди не понимают трансмиссионного механизма денежно-кредитной политики, но они отлично понимают сигнал: «ставка выросла — неси деньги в банк, кредиты не бери». И этот сигнал работает даже у тех, кто считает, что ставка — это происки либералов.
Авторы исследования фиксируют этот поразительный разрыв:
«Даже те информанты, которые говорили о том, что „увеличение ключевой ставки ведет к росту инфляции“ в ответ на вопрос о том, как повышение ставки повлияет на их собственные решения, сообщали о том, что повременят с кредитами и лучше откроют вклад»
Человек может нести любую околесицу, но его кошелек «знает» правильный ответ. Это напоминает известный психологический феномен, когда люди не могут объяснить, почему они выбрали тот или иной товар, но выбирают его правильно.
Снижение ставки как сигнал
Аналогично работает и сигнал о снижении ставки:
«Снижение КС — это сигнал потреблять»
Люди понимают, что низкая ставка — это время для кредитов и крупных покупок. Даже если они не могут связать это с инфляцией и ростом цен, они чувствуют логику: деньги дешевеют, их надо тратить.
Часть четвертая. Товары-маркеры и средний чек: экономика ощущений
Только средний чек
Один из самых важных выводов исследования касается того, как люди на самом деле оценивают инфляцию. Они не следят за ценами на отдельные товары (за исключением особых случаев). Они ориентируются на средний чек.
«Я как бы в магазин прихожу, я только вижу чек окончательно. Я не разбираю сумму. Что сколько стоит. Берется та корзина продуктов, которая требуется»
«Жена у меня занимается покупкой продуктов и оплатой коммунальных услуг и просит денег. Они не на 10-15% в год дорожают, это гораздо больше»
«Грубо говоря, ты приходишь, у тебя есть в кармане там 2000 рублей, 3000 рублей. Ты покупаешь определенный набор продуктов. На следующий год этот набор продуктов… ты уже тратишь там не 3000, а 3500, 3700, 3800. Это не только мой опыт, это опыт многих людей, с которыми я общаюсь»
Средний чек — это и есть «личная инфляция» каждого человека. Она может сильно отличаться от официальной, и аргументы Росстата тут бессильны. Если человек тратит на привычный набор продуктов 3800 вместо 3000, для него инфляция — 26%, а не 7%.
Очень ярко это звучит у пожилой женщины:
«Допустим, если раньше, у меня на неделю уходила на хлеб, на молоко тысяча рублей. Я могла на тысячу, ну, где-то что-то купить, я не говорю о больших покупках. То сейчас, например, это три тысячи рублей. В общем-то на три тысячи я беру то, что я два года тому назад брала на одну тысячу»
Но, тут уж как хотели — зато все свое.
Бесконечный список товаров-маркеров
Исследователи пытались выяснить, на какие конкретные товары люди обращают внимание. И тут выяснилось, что этот список принципиально неисчерпаем. Даже на 52-м интервью появлялись новые позиции.
Есть очевидные лидеры:
Бензин — как универсальный индикатор, от которого зависят все остальные цены.
Жилье (квартиры, новостройки, аренда) — одна из самых болезненных тем.
Лекарства — особенно импортные, критически важные.
Автомобили — крупная покупка, по которой хорошо видна динамика.
Продукты питания — хлеб, молоко, мясо, яйца, овощи.
Но дальше начинается этнография.
«Маникюр в качестве товара-маркера назывался значительно чаще, чем такси, стрижка и даже коммунальные услуги»
Почему маникюр? Возможно, потому что для многих женщин это регулярная, почти ритуальная услуга, и её стоимость легко отслеживается. Или потому что салоны красоты быстро реагируют на изменение курсов валют (лаки, гели, оборудование — импортные). Так или иначе, маникюр становится важнейшим индикатором.
В список попали также:
авокадо
зимние шины
горнолыжное оборудование
акции компаний на бирже
контактные линзы
абонемент на фитнес
бутилированная вода
имбирь
глазированные сырки
черешня
услуги массажа
Авторы делают вывод, который стоило бы вынести в отдельную главу любого учебника по макроэкономике:
«Потребление очень сильно различается между информантами, и, следовательно, можно предположить, что и уровни личной инфляции будут для них сильно разниться»
То есть не существует единой «инфляции для всех». Есть инфляция для пенсионерки с её корзиной из хлеба, молока и лекарств; инфляция для офисного работника с его фитнесом, бензином и ипотекой; инфляция для любительницы горных лыж; инфляция для автовладельца. И все эти инфляции разные. Статистика их усредняет, и получается абстракция, которая никого конкретно не описывает.
Часть пятая. Стратегии выживания: от гречки до кредита
Отказ от ажиотажа как новая норма
Исследование показывает, что российские потребители многому научились за последние годы. Главный урок: панические закупки впрок — зло.
«Нет, я в целом не занимаюсь вот этим запасательством»
«Вообще не покупаю. Впрок вообще ничего. Раньше… Пять лет назад. Да, вот идешь в магазин, закупаешь. Сейчас как-то поняли, что все свободно, все есть»
Ключевая фраза — «все свободно, все есть». Отсутствие дефицита оказалось важнее, чем возможность сэкономить, закупившись по старой цене. Люди боятся не роста цен, а пустых полок. И готовы платить больше, но иметь гарантированный доступ к товарам.
Одна информантка рассказывает поучительную историю о том, как её дети отучили её от запасливости:
«Ну, я такая, да, в предыдущие моменты я брала, закупалась. И тушенку покупала, когда ажиотаж был, и масло растительное набирала впрок. Дети надо мной смеялись, поэтому я прекратила это делать, потому что, я понимаю, действительно это бесполезно»
Смех детей оказался эффективнее любой экономической пропаганды.
Другой пример — с гречкой, которая стала символом российской инфляционной паники.
«Обвалилась гречка, кстати, вот. Пожалуй. Другое дело, что она не вызвала у меня шока. Она доходила до 100 рублей. Ее держали сети, типа там 97,90. А потом я прихожу и смотрю, она опять стоит около 40 или 50 рублей. Думаю, о чем кричали-то»
Опыт показал, что после ажиотажного всплеска цены могут и упасть. Поэтому паниковать нерационально.
Исключения из правил
Люди перестали закупаться гречкой и тушенкой. Но есть категории товаров, которые они по-прежнему готовы покупать впрок. Это критически важные товары, индивидуальные для каждого.
«У меня один из родственников страдает хроническими заболеваниями. И когда два года назад были непонятные ситуации, мы закупились на месяц, по-моему, даже на два месяца вперед лекарствами просто ввиду того, что цены могли, и они действительно впоследствии подросли»
Лекарства, детское питание, корм для животных, контактные линзы, специфические медицинские товары — вот что люди готовы запасать. И это абсолютно рационально: без этого жизнь может стать невозможной или очень тяжелой.
Поколенческий разрыв
Исследователи заметили важное различие в поведении разных возрастных групп.
Старшее поколение (основная стратегия): при ожидании роста цен — занять выжидательную позицию, искать аналоги, сокращать потребление. Кредит — только для очень крупных покупок и в самом крайнем случае.
Молодежь (до 25 лет): при ожидании роста цен — брать кредит немедленно, чтобы купить товар сейчас, пока он не подорожал еще больше.
Вот ключевая цитата, объясняющая эту стратегию:
«При ожидании роста цен на дорогой товар я куплю его немедленно в кредит, чтобы таким образом зафиксировать цену, потому что раньше я уже с таким сталкивался. Копил на покупку, но цена взлетела так, что товар стал недоступен»
Это поколение выросло в мире, где инфляция всегда была выше цели ЦБ, где кризисы следовали один за другим (пандемия, 2022 год), где цены только росли и никогда не падали. У них нет опыта стабильности. И они сделали вывод: копить бессмысленно, потому что инфляция съест накопления быстрее, чем они накопятся. Лучше купить сейчас, даже в долг, чем не купить никогда.
Другая молодая женщина подтверждает:
«В какой-то момент своей бедной студенческой жизни я откладывала покупку для того, чтобы потом потратить на эту же вещь в два раза больше. Потому что, по моему опыту, никогда не бывало такого, что ты откладываешь покупку, потом цена на нее снижается. Чаще всего она либо не изменяется, либо повышается, и тебе все равно приходится покупать по стоимости. Вот. Какая она есть. То есть я понимаю, что есть такие моменты, например. Ну. В общем, нет, не было у меня такого, что я откладывала, короче. Точнее, были моменты, что я откладывала покупку, но я так больше не буду делать»
Это прагматичный вывод. И он прямо противоположен тому, чему учили старшее поколение: «копить, быть бережливым, откладывать на черный день». В новой реальности «черный день» наступает быстрее, чем ты накопишь.
Часть шестая. Глубинные противоречия народной картины мира
Картографировав ландшафт, исследователи не могли не заметить его тектонических разломов. Вот главные из них.
Противоречие первое: государство как спаситель и государство как проблема
Это, пожалуй, самое фундаментальное противоречие. С одной стороны, информанты ждут от государства активных действий: регулировать цены, наказывать бизнес, контролировать всё, поддерживать производство, обеспечивать занятость. С другой стороны, те же информанты постоянно жалуются на неэффективность государства, коррупцию чиновников, воровство, бюрократию.
Кто именно будет регулировать цены? Те же чиновники, которые, по мнению информантов, коррумпированы. Почему они вдруг станут работать эффективно и в интересах народа? Ответа нет. Вера в то, что можно «просто взять и назначить правильных людей», сталкивается с горьким опытом, но не разрушается.
Противоречие второе: жадный бизнес и ожидание высоких зарплат
Бизнес в народном сознании — средоточие зла. Он жадный, он только и ждет, чтобы нагреть руки на простых людях, он спекулирует и задирает цены. Но при этом именно от бизнеса ждут высоких зарплат, хороших условий труда, инвестиций и развития.
Если бизнес настолько плох по определению, почему он должен платить высокие зарплаты? Логика подсказывает, что плохой бизнес будет платить мало, а хороший — много. Но в народной теории «хороший бизнес» — это оксюморон. Бизнес может быть только «плохим» или «очень плохим». И тем не менее, именно он должен быть двигателем благосостояния.
Противоречие третье: суверенитет и качество
Требование тотального производственного суверенитета («страна-фабрика») сталкивается с желанием потреблять качественные и разнообразные товары. Люди хотят, чтобы всё было своё, но при этом помнят, что своё часто хуже импортного. Они готовы платить за «своё»? Судя по всему, нет. Они хотят, чтобы своё было не хуже, а лучше и дешевле импортного. Как этого добиться без конкуренции и без доступа к мировым технологиям — вопрос, на который нет ответа.
Противоречие четвертое: ностальгия по стабильности и принятие нестабильности как нормы
Информанты тоскуют по стабильности (советской, белорусской, «как в 2018-м»), но при этом их собственные стратегии поведения показывают, что они уже адаптировались к жизни в условиях перманентной нестабильности. Молодые берут кредиты, чтобы опередить инфляцию. Пожилые перестали запасаться гречкой, потому что «все есть». Все отслеживают не цены, а средний чек. Это стратегии выживания в турбулентности. Ностальгия остается на уровне слов, а на деле люди живут в новой реальности и вполне успешно к ней приспосабливаются.
Миф и реальность
Исследование ДКП ЦБ РФ «Основные нарративы российского общества об инфляции, экономике и ключевой ставке. Взгляд со стороны обоснованной теории в социологии», -это повод задуматься. Оно показывает, что массовое экономическое сознание живет по своим законам. Оно мифологично, противоречиво, но при этом удивительно жизнеспособно.
Да, люди плохо понимают, что такое ключевая ставка, и могут называть её «элементом плановой экономики». Да, они верят, что инфляцию можно победить штрафами и контролем цен. Да, их идеал — «страна-фабрика», которая производит всё сама, как в советских мечтах.
Но при этом их повседневное поведение — рационально. Они открывают вклады при высокой ставке. Они не поддаются панике и не сметают гречку с полок. Они делают запасы только действительно критически важных товаров. Они по-своему точно улавливают сигналы, которые посылает им экономика.
Миф помогает им объяснять мир. А практический опыт помогает в этом мире выживать. И, как выясняется, второе важнее первого. Можно искренне ненавидеть «либералов» и нести чушь про «ставку-тумблер», но, если при этом ты правильно реагируешь на изменение процентных ставок и не покупаешь гречку мешками — экономика выживет.
Примечание. Методология исследования строго выдержана в традициях обоснованной теории (grounded theory), восходящей к классическим работам Глейзера и Страусса. Эмпирическую базу составили 52 глубинных интервью, проведенных в июне 2024 года в 11 крупных городах, репрезентирующих все федеральные округа Российской Федерации: Москву, Санкт-Петербург, Псков, Элисту, Ставрополь, Пермь, Екатеринбург, Новосибирск, Красноярск, Барнаул и Владивосток. Собранный материал прошел трехэтапное кодирование (открытое, осевое, избирательное), в результате чего было выделено 165 тысяч тегов, сгруппированных в 16 ядерных категорий, а также построена графовая модель основных нарративов.
Как подчеркивают сами авторы в дисклеймере, содержание доклада отражает их личную позицию, не является официальной точкой зрения ЦБ РФ и публикуется с целью стимулировать научную дискуссию. Результаты, представляют собой не столько готовые выводы, сколько карту для дальнейших, в том числе количественных, исследований.