Чем дальше, тем больше граждане испытывают чувство тревоги и депрессии — об этом говорится в исследованиях Института психологии РАН, «Психолого-экономическая ситуация в обществе», опубликованных в Квартальных прогнозах ВВП, подготовленных ИНП РАН № 64 (декабрь 2024) и № 69 (март 2026). Тем не менее, начальство смотрит на эту ситуацию вполне равнодушно, не сомневаясь в полной лояльности общества — и имеет к этому основания. Но вот какие именно?
Динамика депрессии
В конце 2024 года психологи фиксировали смешанную картину. Симптомы депрессии отмечали 39% опрошенных (среди горожан — 44%), симптомы трудноуправляемой тревоги — 24% (у горожан — 28%). Высокая выраженность тревожно-депрессивной симптоматики была характерна для 27% россиян. У респондентов 35+ наблюдалось даже некоторое снижение тревоги, а вот молодёжь 18–34 лет, наоборот, тревожилась всё больше.
К февралю 2026 года картина усугубилась. Симптомы депрессии подскочили до 42% (среди горожан — 48%), тревоги — до 27% (у горожан — 30%), а доля тех, у кого симптоматика достигла клинического уровня, выросла до 31%. Старшее поколение, которое в конце 2024-го чувствовало себя лучше, теперь снова в зоне риска. Молодёжь 18–24 лет, на удивление, стала спокойнее — возможно, адаптировалась. Но самой уязвимой группой оказались люди 25–34 лет: те, кто уже «зажил своей жизнью» обзавёлся ипотекой и детьми, но ещё не накопил подушку безопасности.
Тревога — не единственный маркер состояния людей. В декабре 2024 года доля тех, кто считает, что происходящее в их жизни зависит от них самих, упала до 42% (для сравнения: в апреле 2022 было 67%). В феврале 2026 — 41%. Люди по-прежнему не верят в свою способность влиять на события. Это значит, что они перекладывают ответственность на внешние силы — государство, судьбу, обстоятельства. А значит, не будут рисковать, не будут инвестировать, не будут открывать своё дело. Будут копить и ждать.
Экономика, которая пугает
Экономические страхи за год только усилились. В декабре 2024-го 78% боялись роста цен, 64% — экономического кризиса и спада. Уже тогда 47% опрошенных ожидали ухудшения материального положения своей семьи. К февралю 2026 года рост цен пугает уже 84% (+7 п. п.), кризис — 74% (+9 п. п.). Доля тех, кто ждёт ухудшения экономического положения семьи, осталась на уровне 47% — но теперь к этому добавились ожидания ухудшения ситуации в стране: 53% (рост на 10 п. п. за год). Пессимизм стал более массовым и более глубоким.
Инфляционные ожидания, казалось бы, снизились: с 18–22% в конце 2024-го до 13,1% в феврале 2026-го. Но это всё равно втрое выше целевого уровня 4%. Долгосрочные ожидания (на пять лет) застыли на 11,4%. А ценовые ожидания бизнеса на ближайшие три месяца — баланс ответов около 20 пунктов. Бизнес, как и население, не верит, что цены успокоятся надолго.
Установки на сбережение, и без того сильные, укрепились. В декабре 2024 года 53% считали, что лучше откладывать, 30% — что лучше тратить. К февралю 2026 доля тех, кто расходует весь доход, упала с 30% в 2024-м до 17% в начале 2026-го. Считающих, что сейчас лучше сберегать, — 35,2%, а лучше тратить — 32,7%. При получении крупной суммы только 6% потратят её на товары, 46% купят жильё (инвестиция, а не потребление), 17% положат на депозит. В акции и облигации — менее 2%. Люди не тратят. Даже когда ставка снижается, они не бегут в магазины — они перекладывают деньги с одного счёта на другой.
Меняются и ментальные модели. В декабре 2024 года «мобилизационная» модель восприятия экономики (в основе этой модели — вера в могущество промышленности «приоритетного сектора» в сочетании с убежденностью, что правительство выполнит задачи любой ценой) и «социальная» модель (в рамках которой озабоченность неравенством сочетается со страхом роста цен) делили общество поровну — по 41%.
К февралю 2026 доля сторонников мобилизационной модели сократилась до 36%. «Социальная» модель укрепляется. Люди всё чаще связывают свои проблемы с экономической ситуацией внутри страны. Это повышает запрос на социальную поддержку и снижает терпимость к объективным трудностям.
Всё это отражается на экономическом поведении людей. Потребительский спрос замер. В начале 2026 года, по деликатному выражению ЦБ РФ, оборот розницы и платных услуг вернулся к «сдержанной динамике». Инвестиции в основной капитал в 2025 году выросли всего на 1,7%, причём рост обеспечивался преимущественно госзаказом. Частный бизнес, напуганный неопределённостью и высокими ставками, не вкладывается в развитие. Рынок труда формально остаётся напряжённым, но «хорошую работу» найти стало значительно труднее, а планы компаний по найму и индексации стали совсем умеренными.
Динамика социальных настроений
Данные двух прогнозов — декабрь 2024 года и февраль 2026 года — позволяют не просто зафиксировать уровень тревоги или пессимизма, но и понять, какие группы населения чувствуют себя увереннее, а какие погружаются в тревогу всё глубже. Социальная структура недовольства меняется, и динамика этих изменений важнее средних цифр.
В конце 2024 года относительно благополучными выглядели люди старшего возраста (55+), жители малых городов и сёл, работники бюджетных организаций и те, кто разделял веру в «мобилизационную» модель экономики. У них уровень тревоги был ниже, они чаще оценивали год как «хороший» и меньше боялись будущего. Высокодоходные группы тоже держались устойчиво: среди тех, кто «мог позволить себе практически всё», доля людей с клиническим уровнем тревоги и депрессии составляла всего 11%.
Но к началу 2026 года картина стала иной. Старшее поколение, которое в конце 2024‑го чувствовало себя лучше, снова оказалось в зоне риска: тревога у 55+ выросла. Доля сторонников «мобилизационной модели» сократилась с 41% до 36%. Даже высокодоходная группа не осталась в стороне — по косвенным данным, доля психологического неблагополучия в ней поднялась до 14%. Экономическая тревога проникла и в верхние слои.
При этом молодёжь 18–24 лет, напротив, стала спокойнее. Возможно, это адаптация: они меньше ждали от жизни, быстрее привыкли к новым условиям, у них снизились показатели тревоги и депрессии. Но это исключение, которое только подчёркивает общий тренд: самой уязвимой группой оказались люди 25–34 лет. Именно у них рост тревоги и депрессии был наиболее заметным, а пессимистические ожидания — самыми устойчивыми.
Работники коммерческого сектора — ещё одна группа, где недовольство росло быстрее всего. В отличие от бюджетников, они не чувствуют «государственного плеча» и острее переживают колебания спроса, ставок, налоговой нагрузки. Жители крупных городов, особенно столиц, также оказались в зоне повышенной тревоги: они первыми ощущают рост цен, риски потери работы, проблемы с кредитами. Низкодоходные группы, как и прежде, остаются в самой тяжёлой ситуации: там доля людей с клиническим уровнем тревоги и депрессии достигает 64% — в шесть раз выше, чем в высокодоходной группе. Этот разрыв не сокращается.
Если смотреть на динамику в целом, становится очевидно: «лагерь довольных» сужается. Сторонников мобилизационной модели становится меньше, старшее поколение теряет оптимизм, а экономическая тревога проникает даже в те группы, которые раньше считались защищёнными. Недовольство — это не маргинальное явление, а массовый сдвиг, который охватывает всё новые слои: молодых семейных людей, коммерсантов, горожан, тех, кто ещё недавно был уверен в завтрашнем дне.
При этом почти половина населения — 42% — находится в «серой зоне». Они оценивают год как «средний», не ждут катастрофы, но и не видят улучшений. Это самая пассивная, но и самая многочисленная группа. Их настроение может качнуться в любую сторону — в зависимости от того, как пойдут цены, доступность кредитов и бюджетная политика. Именно эта «серая зона» станет главным полем борьбы за общественное мнение в ближайшие годы.
На этом фоне возникает естественный вопрос: почему власти, которые, казалось бы, должны реагировать на массовую тревогу и пессимизм, продолжают «держать курс» и не меняют экономическую политику в сторону более активной поддержки потребления и социальной сферы? Ответ лежит не в плоскости экономики, а в логике управления, которую можно реконструировать по тем же данным.
Причина безразличия
Важный индикатор, на который ориентируются во власти, — индекс личных результатов ВЦИОМ. Он вырос с -33 в 2020-м до +16 в 2025-м. Для бюрократической системы это показатель успешности. Даже если он скрывает под собой не 40% «хороших» и 24% «плохих» оценок, а, скажем, 30 и 14, это даёт основание считать, что «недовольных» — меньшинство. А меньшинством, по логике методологов во власти, можно пренебречь, если большинство либо довольно, либо находится в «серой зоне».
К тому же бюджетные ограничения жёстче, чем может показаться. В январе–феврале 2026 года дефицит составил 3,5 трлн руб. — 91% от годового плана. Нефтегазовые доходы сократились на 47%, из ликвидной части ФНБ потрачено почти 400 млрд. Денег на масштабные социальные программы, которые могли бы снизить недовольство, просто нет. Проще игнорировать, чем обещать и не выполнить.
Инфляционные ожидания, хоть и высоки, но снизились с 30% в 2023-м до 13% в 2026-м. Это позволяет считать, что главная психологическая проблема — страх гиперинфляции — локализована. Остальное воспринимается как «нормальный» уровень тревоги, к которому уже привыкли. А сберегательная модель поведения, при которой люди не тратят, а копят, с точки зрения власти даже удобна: снижается инфляционное давление, не растёт социальная напряжённость. Люди «тихо сидят в депозитах» и молятся, чтобы высокая ставка держалась дольше.
Наконец, высокий уровень тревоги и депрессии (42%!) элиты склонны списывать на «накопленную усталость», а не на экономическую политику. Соответственно, и меры предлагают не экономические, а «информационно-психологические» — больше рассказывать о развитии промышленности, о социальной поддержке. Проблема переводится в плоскость PR, а не реальных изменений. Риторика «мобилизации» работает: хотя доля её сторонников упала с 41% до 36%, она всё ещё охватывает больше трети населения, создавая иллюзию консенсуса.
В итоге складывается парадоксальная картина: формальные макроэкономические показатели (инфляция замедлилась, ставка снижается, ВВП растет, хотя и медленнее, чем прежде) улучшаются, а психологическое состояние общества ухудшается. Тревога и депрессия выросли, страхи усилились, воспринимаемый контроль не восстановился, сберегательная модель закрепилась, а энтузиазм пошёл на спад. Люди не верят, что «стало лучше». Они адаптируются к новым условиям, но адаптация эта — примирительная, а не оптимистичная. Они не ждут улучшений, они готовятся к тому, что дальше будет не легче.
Власти не игнорируют недовольство в том смысле, что о нём знают. Но они интерпретируют его в рамках своей картины мира: недовольство — не системный кризис, а следствие внешних обстоятельств; оно может быть управляемым; главный ресурс — бюджет — ограничен, поэтому легче переждать, чем тратить деньги на непонятные преференции; индикаторы (индекс личных результатов, инфляционные ожидания) дают основания считать, что «дно» пройдено.
Психологи, социологи и экономисты видят иную картину: тревога не снижается, контроль не восстанавливается, сбережения не превращаются в инвестиции. Но в коридорах власти, вероятно, считают, что «плохие» цифры — это просто «шум», на который не надо обращать внимания.
Сравнение двух срезов настроения — декабря 2024 и февраля 2026 — показывает, что макроэкономическая стабилизация не привела к психологической стабилизации. Это не «недовольство меньшинства». Это массовое, глубокое, устойчивое состояние. Но, скорее всего власти рассчитывают, что безусловная поддержка их политики со стороны ключевых электоральных групп «перевесит» любое недовольство.