Lace Wars | Александр Свистунов

Здесь представлен ознакомительный фрагмент перевода, включающий 1-4 главы, чтобы любезный читатель смог составить первое впечатление о книге и решить для себя, хочет он прочесть её целиком или нет.

Издательская аннотация:

58 год до н. э. Могучий Десятый легион стоит лагерем в Северной Италии, ожидая прибытия самого прославленного полководца в римской истории — Юлия Цезаря.

Марк Фалерий Фронтон, командир Десятого, — кадровый военный и давний соратник Цезаря. Всей душой он желал бы простой армейской жизни, однако уйти от интриг и политики ему не под силу: Цезарь изыскивает повод вторгнуться в земли Галлии и втягивает Фронтона в самую гущу событий.

Фронтону предстоит на деле убедиться, что политика опаснее битвы, что старые враги подчас надёжнее новых друзей, а стоя рядом со столь ослепительной фигурой, как Цезарь, даже самый добродетельный человек рискует сгореть.

Выстрелы на Манхэттене

Седьмого сентября 1916 года над Бруклином, как обычно, висел тяжёлый, влажный воздух, исполненный гари фабричных труб и вони дешёвого табака. В дверях ничем не примечательного кафе на Нэви-стрит, 113, принадлежавшего Алессандро Воллеро, появились двое мужчин. Это были Николо Терранова, один из лидеров могущественного сицилийского клана, и его телохранитель Чарльз Убриако. Они прибыли прямиком из Гарлема сюда, в логово конкурентов, по приглашению. Важных люди из двух конкурирующих итальянских банд решили, так сказать, «обкашлять вопросики» и остановить войну, пожиравшую доходы теневого Нью-Йорка. Сицилийцы переступили порог, ожидая увидеть накрытые столы и протянутые для рукопожатия ладони. Вместо этого они встретились взглядами с воронёными дулами, и выиграть эти «гляделки» у них не было ни шанса. Это была засада. Пятеро стрелков разрядили револьверы в пришедших, и кровь Террановы, смешавшись с уличной пылью, стала чернилами, которыми был подписан смертный приговор целому поколению гангстеров.

Николо Терранова

Эта бойня не стала чем-то новым для горожан, ибо к осени 1916 года они уже привыкли к надсадному «кашлю» стволов, а улицы великого мегаполиса превратились в зону боевых действий между двумя беспощадными армиями иммигрантов. С одной стороны выступали сицилийцы, чьей цитаделью служил Гарлем и северные кварталы Манхэттена. Им противостояли выходцы с юга итальянского «сапога» — неаполитанцы, прочно пустившие корни в Бруклине и на Кони-Айленде. Костяк неаполитанской фракции, часто называвшей себя Каморрой (в честь одноимённой преступной сети в самой Италии), составляли безжалостные дельцы вроде Леопольдо Лауритано, Пеллегрино Морано и уже упомянутого Алессандро Воллеро. Самое смешное здесь то, что всего за пару лет до описываемых событий обе группировки действовали сообща, рука об руку зачищая улицы от более слабых, неорганизованных итальянских шаек. Когда совместными усилиями был отправлен на тот свет строптивый авторитет Джозеф ДеМарко, казалось, что победители к обоюдному удовольствию разделят город и будут стричь купоны. Но там, где заканчивается конкуренция, просыпается первобытная алчность.

Карта районов Нью-Йорка. Гарлем находится на севере Манхэттена

Сицилийцы считали Нижний Манхэттен своей безраздельной вотчиной. Каково же было их раздражение, когда бывшие союзники из Бруклина начали в наглую открывать там собственные подпольные игорные дома и ростовщические конторы. Неаполитанцы распробовали вкус манхэттенских денег и не собирались возвращаться в свои бруклинские трущобы. Дипломатия исчерпала себя моментально, уступив место револьверам и удавкам. Выстрелы на Нэви-стрит, оборвавшие жизнь Николо Террановы, запустили цепную реакцию насилия. Неаполитанцы попытались развить успех, устраивая новые покушения и агрессивно отжимая прибыльные предприятия сицилийцев — вплоть до контроля над оптовой торговлей артишоками. Сицилийцы отвечали тем же, а бедным жителям Нью-Йорка оставалось лишь наблюдать за всем этим бардаком, ибо ничего поделать они не могли, оказавшись, в сущности, на положении заложников в собственном городе.

Алессандро Воллеро, главарь неаполитанских бандитов с Нэви-стрит и один из боссов нью-йоркской Коморры

Однако исход этого жестокого противостояния решили не калибры револьверов и не количество наёмных убийц, а человеческая слабость. Одним из стрелков, без жалости изрешетивших Терранову и Убриако в кафе, был некий Ральф Даниелло, урожденный Альфонсо Пепе, носивший в криминальных кругах ироничное прозвище «Цирюльник». Этот выходец из Кампании, чья биография пестрела арестами ещё на родине, был типичным пехотинцем бруклинской Каморры — жестоким, жадным и, как выяснилось, лишенным малейших понятий о верности. Когда в мае 1917 года копы взяли его за жабры, Даниелло не выдержал давления и, столкнувшись с перспективой окончить свои дни на электрическом стуле, совершил самый страшный грех преступного мира — заговорил.

Ральф Даниелло, он же Цирюльник

Предательство Даниелло выбило стулья из-под задниц неаполитанских боссов. «Цирюльник» не просто указал на убийц Террановы, он в принципе сдал всю архитектуру теневого бизнеса, попутно пролив свет на двадцать три нераскрытых убийства. Омерта — священный обет молчания, на котором держалась мифология мафии, — рухнула под тяжестью страха одного единственного исполнителя. Именно показания Даниелло стали началом краха неаполитанской организации. В течение 1918 и 1919 годов судебная система Нью-Йорка прожевала и проглотила всю бруклинскую верхушку. Пеллегрино Морано, Алессандро Воллеро и десятки их подручных сменили щегольские костюмы на тюремные робы. Местом их нового обитания стали холодные камеры тюрьмы Синг-Синг и суровое исправительное учреждение Клинтон в Даннеморе. К слову, деревушка Даннемора, ставшая последним пристанищем для знойных итальянских гангстеров, была основана богобоязненными иммигрантами из тихого шведского Уппланда. Такая вот дружба народов.

Неаполитанские братки с Нэви-стрит

Государство использовало Даниелло на все сто процентов и щедро расплатилось со стукачом, ведь в обмен на уничтожение бруклинской Каморры он получил фактическое прощение за прошлые грехи, избежав смертной казни. Однако от судьбы, как и от бывших подельников, уйти невозможно. Освободившись от своих обязательств, предатель не смог начать честную жизнь и вскоре снова оказался за решеткой из-за того, что пальнул из пистолета в какого-то мужика на Кони-Айленде. На суде Цирюльник божился, что виной всему была развившаяся у него паранойя, и он думал что пострадавший — это ликвидатор, подосланный бывшими дружками. Иронично, что тюрьма, в какой-то степени, продлила ему жизнь, ведь его упрятали подальше, в безопасное место. Но когда в 1925 году тюремные ворота вновь открылись перед ним, таймер его жизни уже вел обратный отсчет. Спустя короткое время изрешеченное пулями тело Ральфа Даниелло было найдено на полу ничем не примечательного ресторана в Нью-Джерси. Мафия умела проигрывать сражения, но она никогда не прощала тех, кто помогал врагу одержать эту победу. Эта смерть стала не первой, и не последней в долгой и жестокой летописи гангстерских войн Нью-Йорка.

Корни лимонного древа

Историческая память — материя очень зыбкая и переменчивая, особенно когда её формируют люди с револьверами и дурной репутацией. На протяжении долгих десятилетий доверчивые исследователи и падкие на сенсации романисты пытались отыскать корни мафии в глубоком Средневековье, привязывая её генезис к восстанию «Сицилийской вечерни» против французов или к тайным рыцарским орденам XVII и XVIII веков. Эти псевдоисторические изыскания ну никак не бьются с базовыми правилами источниковедения, поскольку именно сама мафия охотно плодила эти высокопарные небылицы. Культура глухого молчания, вымарывавшая любые документальные следы, создала информационный вакуум, который тщеславные бандиты сами же и заполнили историями о благородных родословных, охотно веря в собственные сказки о защитниках угнетённого крестьянства. В реальности же первые следы присутствия мафии появляются в полицейских отчётах второй половины XIX века.

До 1860-х годов на Апеннинском полуострове не существовало единого государства. Италия была понятием географическим, а не политическим. Лишь силой оружия удалось сшить эти разрозненные государства в единое Итальянское королевство. Сицилия, веками жившая по своим архаичным законам под пятой Бурбонов, была насильственно присоединена к новому государству, и очень болезненно восприняла эти перемены, полностью разрушившие её привычный социальный уклад. Традиционная высшая знать, патриции, чьи семьи владели землей со времен норманнских завоеваний, стремительно теряла влияние. Раньше эти земельные бароны обладали не только формальными титулами, но и абсолютной, осязаемой властью, в их распоряжении находились собственные частные армии и отряды головорезов, которые вершили скорый суд и держали крестьян в покорности и страхе. Новая власть в Риме изменила правила наследования, а старая аристократия, не сумев адаптироваться к капиталистическим реалиям. Веками латифундии передавались нетронутыми исключительно старшему сыну по принципу майората, гарантируя монолитность семейного состояния. Теперь же новый кодекс требовал дробить угодья поровну между всеми наследниками. А сицилийские бароны были сказочно богаты землей, но катастрофически бедны наличными, десятилетиями утопая в карточных долгах и расходах на поддержание аристократического образа жизни. Не умея и не желая адаптироваться к веяниям времени, презирая саму мысль о необходимости управлять хозяйством, спесивая знать начала в панике пускать родовые гнезда с молотка. Бескрайние пастбища и оливковые рощи стремительно уходили из рук тех, кто ещё вчера мнил себя полновластными хозяевами жизней.

Затем государство начало масштабную секуляризацию. Огромные, веками неприкосновенные массивы церковных земель были конфискованы и брошены на торги, переходя в жадные руки частников. Быстро сложилась новая сила — хваткая, агрессивная и абсолютно беспринципная буржуазия. Количество мелких и средних сицилийских землевладельцев увеличилось лавинообразно. Земля дробилась, перепродавалась, отчуждалась за долги. Вчерашние арендаторы становились хозяевами, но вместе с долгожданными наделами они получали и конфликты с соседями. Аграрный бум обернулся кровавыми разборками, потому что новые границы участков проводились вслепую, что приводило к бесконечным соседским тяжбам из-за каждого клочка пастбища или источника пресной воды. Напряжение усугублялось резким скачком инфляции и непомерно возросшими ценами на базовое продовольствие. Крестьяне, оказавшиеся на обочине этого праздника перераспределения собственности, не способные прокормить семьи и задавленные новыми государственными налогами, брались за вилы и ружья. Внутренние, выжженные солнцем районы Сицилии наводнили отряды отчаянных парней, для которых бандитизм стал единственной формой выживания.

Официальный Рим, который ещё толком не отошел от эйфории после объединения страны, оказался не готов к сицилийской реальности. Присланные с севера чиновники говорили на непонятном для местных жителей пьемонтском диалекте и вели себя как высокомерные колонизаторы. Государственные институты попросту там не работали, и катастрофическая нехватка солдат и карабинеров (полиции) на острове привела к тому, что новая власть просто не могла гарантировать базовую безопасность. Новые буржуазные собственники оказались один на один с вооруженной до зубов нищетой.

Тут ещё важно отметить, что середина XIX века ознаменовалась взрывным ростом международного спроса на цитрусовые. Сицилийские лимоны и апельсины стали настоящим «жёлтым золотом», массово экспортируясь в Великобританию для нужд боровшегося с цингой флота. Цитрусовые плантации приносили баснословные барыши, но в отличие от пшеничного поля, лимонная роща требовала сложной ирригации и многолетнего ухода. Бандитам было достаточно одной тёмной ночи, чтобы спилить деревья, отравить колодец или пустить воду по другому руслу, уничтожив плоды десятилетнего труда. Понимая, что регулярной армии не дождаться, состоятельные землевладельцы западной Сицилии начали нанимать для охраны плантаций самих бандитов. Вчерашний разбойник с большой дороги, получив жалованье, ружье и статус полевого сторожа — campiere, — превращался в гаранта стабильности. Эти вооруженные наёмники знали местный криминальный мир изнутри и безжалостно расправлялись с любыми чужаками, посягнувшими на цитрусовые рощи и скот нанимателя. Вскоре эти охранники начали объединяться в организации, обмениваясь информацией и услугами. Если у одного хозяина крали стадо, его campiere связывался с «коллегами» из соседних районов, и животные возвращались за определенный процент. Так оформился классический рэкет — нелегальная, но предельно эффективная система защиты собственности, подменившая собой импотентное государство. К слову, примерно так же складывались преступные группировки позднего СССР, только там их основой становились на сторожа цитрусовых рощ, а «воротчики» с фейс-контроля досуговых заведений. Но принцип профессиональной консолидации работал и там, и там.

Нужно также отметить, что география этого феномена имела строгие границы. Сицилийская теневая власть укоренилась именно на западе острова — в провинциях Палермо и Трапани, где была наиболее плодородная земля, раздробленные наделы и жестокая конкуренция за воду. На востоке Сицилии, где традиционным землевладельцам удалось сохранить огромные латифундии и старые механизмы жесткого контроля, эта система так и не получила шанса на столь бурное развитие.

Именно в эту эпоху аграрного передела и государственного бессилия, в 1860-х и 1870-х годах, в официальных рапортах карабинеров и материалах судебных следователей впервые начали мелькать два слова, которым суждено было войти во все языки мира. Первым стало слово mafia — обозначавшее организованные, спаянные круговой порукой лиги охранников и вымогателей. Вторым термином стала umirtà — та самая круговая порука, клятва молчания и отказа от любого сотрудничества с властями. Это был не древний рыцарский кодекс чести, а договор новых хозяев жизни. Договор, скрепленный кровью и оплаченный золотыми монетами, вырученными от продажи сицилийских лимонов.

По ту сторону большой воды

К началу XX века охранные лиги, впервые сформированные в апельсиновых рощах западной Сицилии, уже ничем не напоминали бригады сельских сторожей. Разрозненные группы бывших бандитов объединялись в разветвленные синдикаты, чьи интересы давно вышли за пределы банальной защиты чужого скота и рощ. Аппетиты росли пропорционально безнаказанности, появлялись новые направления деятельности. Теперь кланы стали заниматься похищениями людей ради выкупа, масштабными грабежами с участием множества боевиков, подделкой денег и заказными убийствами. Полицейские инспекторы и следователи практически ничего не могли с этим поделать, ведь как только они брали след, все их попытки раскрутить дело дальше тут же нарывались на глухую стену молчания. Страх перед возмездием закрывал рты свидетелям, так что добыть показания против мафиози в суде стало физически невозможно. И ладно, если бы преступность существовала сама по себе. Настоящая проблема крылась в том, что кланы быстро сращивались с официальными властями. Когда на рубеже веков в Европе начало поднимать голову левое рабочее движение и крестьяне попытались объединиться в сельскохозяйственные союзы, сицилийские латифундисты не стали писать жалобы в парламент. Они просто натравили на агитаторов бандитов, которые перебили многих лидеров движения. Так мафия превратилась в инструмент политического террора.

Мигранты прибывают в Нью-Йорк

В то же самое время по другую сторону океана молодая, развивающаяся страна принимала своих новых граждан. Нищета и отчаяние гнали миллионы южных итальянцев в порты. В смрадных, переполненных трюмах трансатлантических пароходов, где тысячи изможденных крестьян задыхались от качки и дизентерии в надежде на лучшую долю, через океан ползла и мафиозная зараза. Хищники бежали от облав сицилийских карабинеров, ловко затерявшись в толпе своих будущих жертв. Сойдя на пристань Эллис-Айленда, сицилийские и неаполитанские бандиты озирались по сторонам и понимали, что они вытянули счастливый билет и попали в настоящий криминальный рай. Америка встретила иммигрантов не золотыми мостовыми, а душными, кишащими крысами кирпичными лабиринтами Маленькой Италии и Нижнего Ист-Сайда. Замкнутый, наглухо изолированный от внешнего мира анклав, населенный забитыми соплеменниками. Запуганные до полусмерти итальянцы ни слова не понимали по-английски и до дрожи в коленках боялись огромных ирландских полицейских, которые откровенно презирали «макаронников» и пускали в ход тяжелые дубинки из дерева гикори при любой попытке вступить в диалог. Оказавшись запертыми между холодным равнодушием чужого государства и беспощадностью своих же земляков, иммигранты выбирали покорное молчание. И бандиты с лихвой пользовались этим.

Нью-йоркские полицейские начала XX века

Рэкет — явление интернациональное, и в разных частях мира он выглядит плюс-минус одинаково. В итальянских кварталах Нью-Йорка начала XX века он выглядел так: глубокой ночью в дверь крошечной пекарни или бакалейной лавки стучали, а под порог подсовывали дешевый, испачканный конверт. Внутри лежал неровный, богатый грамматическими ошибками клочок бумаги с требованием выплатить дань. Угроза подкреплялась грубо нарисованным кинжалом, с которого капала кровь, пробитым черепом или отпечатком ладони, густо вымазанной печной сажей. Отказ платить означал перерезанное в тёмном переулке горло или бутылку с керосином, брошенную в окно комнаты, где спали дети. Американская пресса, всегда падкая на кровавые сказки и жаждущая пощекотать нервы сытой публике, вцепилась в эту эстетику мертвой хваткой и окрестила подобную практику термином Mano Nera — «Чёрная рука». Газетчики с упоением фантазировали о существовании единой транснациональной лиги, хотя в реальности это были десятки жадных шаек, паразитировавших исключительно на своих соотечественниках и благоразумно не трогавших белых американцев, чтобы не провоцировать федеральные власти.

Иньяцио Лупо

Лицом этой эпохи безудержного рэкета стал Иньяцио Лупо (в интернете и даже в Википедии он указан как Игнацио, но в итальянском «gn» обозначает мягкий носовой звук, который в русском языке передается как «нь», так что мы будем называть его так, как назвала родная матушка), фигурирующий в отчётах полиции под прозвищем «Волк» (собственно, «Лупо» так и переводится). Уроженец сицилийского Палермо, он был вынужден спешно эмигрировать в Соединенные Штаты в 1898 году, спасаясь от петли за умышленное убийство. Осев в тесных переулках Манхэттена, Лупо быстренько легализовался, набросив на себя личину приличного человека. Для налоговых инспекторов и соседей он был почтенным продавцом бакалеи, чей магазин мирно пах оливковым маслом и свежими овощами. В реальности же подсобки его лавок служили настоящими пыточными камерами. Послужной список Иньяцио Лупо включал в себя вымогательства с применением силы и нанесением увечий, грабительское ростовщичество, вооруженные налеты и десятки трупов — по разным оценкам, число отправленных им на тот свет конкурентов перевалило за шестьдесят человек. Понимая, что одиночка в этом бизнесе обречен, Лупо сделал стратегический ход, женившись на представительнице клана Морелло-Терранова, что позволило ему объединить уличную пехоту в мощный альянс. Некоторое время он даже считался чуть ли не самым опасным гангстером Нью-Йорка, пока его не погубила собственная жадность. Переключившись на масштабное производство фальшивых купюр, Лупо попал в поле зрения Секретной службы США. В 1910 году он получил тридцать лет тюрьмы, навсегда выпав из высшей лиги преступного мира.

Но Лупо был человеком старой формации, и сгубила его собственная косность и неспособность адаптироваться к веяниям времени. Его родственники по линии супруги, клан Терранова и Морелло, представляли собой принципиально иную ветвь криминальной эволюции. Они были выходцами из пыльного сицилийского городка Корлеоне — того самого, чье название десятилетия спустя прославит на весь мир режиссер Фрэнсис Форд Коппола. Спасаясь от нищеты, семья эмигрировала в США в 1893 году. Американская мечта встретила их изнуряющим, рвущим жилы трудом на плантациях сахарного тростника в Луизиане и хлопковых полях Техаса. Лишь в 1896 году нищая итальянская семья бросила якорь в Нью-Йорке. Восхождение по социальной лестнице начиналось с самого грязного дна. Один из младших братьев, юный Чиро Терранова, прислуживал рядовым официантом в пропахшем табаком ресторане своего сводного брата Джузеппе Морелло. Однако амбиции этих людей простирались далеко за пределы подачи спагетти.

Вот так выглядел итальянский район Манхэттена в начале XX века. Никакой роскоши

Когда система государственного правосудия побросала в тюрьмы старшее поколение бандитов, власть перетекла в руки Чиро и его братьев Винченцо и Николо. В 1910-х годах их синдикат стал одной из самых влиятельных сил на Манхэттене, а сам Чиро Терранова продемонстрировал, как грубое уличное насилие может превратиться в изящную экономическую удавку. Заметив страсть итальянских иммигрантов к определенным продуктам, он выстроил абсолютную монополию на поставки артишоков в Нью-Йорк. Ни один овощной ларек не мог купить этот товар в обход его складов. Тем перекупщикам, кто пытался торговать самостоятельно, сжигали повозки с товаром и ломали стальными прутьями ноги. Загнав весь рынок себе под каблук, Терранова продавал артишоки в три раза дороже закупочной цены, обеспечивая сверхприбыли без необходимости грабить банки и трясти мелочевку с барыг. Этот бизнес принес ему неформальный, но весьма почетный титул «Короля артишоков».

Чиро Терранова в зрелые годы

Эта криминальная экономика никогда не была чисто американским явлением, ведь пуповина, связывающая трущобы Нью-Йорка с каменистой землей Сицилии, никогда не перерезалась. Главари не считали государственные границы препятствием. Наглядным примером этой трансатлантической природы мафии служит судьба Джозефа (Джузеппе) Бонанно — человека, которому суждено было стать основателем одной из печально известных «пяти семей» Нью-Йорка. В начале века, ещё будучи ребенком, он регулярно пересекал Атлантический океан, поскольку его отец постоянно перевозил семью из Италии в Америку и обратно. Однако этот период абсолютной, пьянящей безнаказанности не мог длиться вечно. Пока трансатлантические боссы упивались своей властью, полагая, что купили всех судей и полицейских чинов, на их исторической родине взросла угроза совсем иного масштаба. Ещё в 1922 году к власти в Италии пришли фашисты во главе с Муссолини, и уж они-то церемониться с сицилийским спрутом не собирались, так что криминальным патриархам предстояло столкнуться с совершенно иной ипостасью государственной системы.

Железный префект

Когда в октябре 1925 года Бенито Муссолини обратил свой тяжелый взор на юг, он увидел там параллельно существующее государство в государстве. К тому моменту сицилийская мафия уже фактически обладала собственной армией, негласной налоговой системой в виде рэкета и абсолютной властью над умами местного населения. Само собой, для Муссолини, жаждавшего тотальной монополии на насилие, само существование авторитетов, не носивших черные рубашки и партийные значки, было невыносимым оскорблением. Кроме того, тут был замешан ещё и личный момент. Годом ранее во время визита в сицилийский городок Пьяна-дей-Гречи местный мэр и по совместительству криминальный босс Франческо Кучча публично оскорбил дуче, удивившись наличию полицейского эскорта и бросив: «Ваше превосходительство, пока вы со мной, вам нечего бояться». Уж этого-то Муссолини стерпеть никак не мог. Чтобы навести на строптивом острове конституционный порядок, он послал туда своего человека, Чезаре Мори, назначенного на должность префекта Палермо с чрезвычайными полномочиями. Тот прибыл на Сицилию как истинный древнеримский проконсул во главе оккупационной армии.

Чезаре Мори

Вскоре Мори, быстро получивший в народе и в прессе прозвище «Железный префект», развернул на Сицилии террор, превосходивший по своим масштабам всё, что до этого видели местные кланы. Он прекрасно понимал, с какой публикой имеет дело, знал, как у них там всё устроено, а посему не слишком-то миндальничал. Его карабинеры брали в плотное кольцо осады целые города, превращая их в концентрационные лагеря под открытым небом. Так, например, зимой 1926 года войска перекрыли подачу воды и продовольствия в городок Ганджи, отрезав его от внешнего мира. Если подозреваемый скрывался в горах, полиция без тени сомнения брала в заложники его жену, детей и престарелых родителей, заставляя женщин спать на голых каменных полах казарм. Имущество конфисковывалось, скот без жалости забивался на главных площадях на глазах у голодающих родственников. В подвалах префектуры практиковались систематические пытки — людей связывали и подвешивали, принуждая оговаривать себя, соседей и вчерашних благодетелей. Ни конституция, ни кодексы не имели в этих казематах голоса, когда власти отвечали на криминальный террор многократно превосходящим государственным насилием. И это работало. Многие главари, осознав, что новые правила игры не оставляют шансов на выживание даже самым могущественным боссам, предпочли бросить свои оливковые рощи и в панике бежать за океан, пополняя ряды нью-йоркских и бруклинских банд.

Одним из главных, самых «жирных» трофеев на этой охоте стал мафиозный босс Вито Кашио Ферро. Выходец из низов, сын простого campiere — вооруженного охранника поместья, — он так и не получил школьного образования, зато в совершенстве освоил криминальные науки на пыльных улицах Палермо 1880-х годов. Дон Вито обладал манерами аристократа и душой мясника. В его послужном списке были крышевание, похищения ради выкупа, поджоги строптивых фермеров. Когда в 1901 году земля на родине стала слишком горячей из-за внимания карабинеров, Ферро спокойно пересёк Атлантику, проведя несколько лет в Нью-Йорке и Новом Орлеане под респектабельной, не вызывающей подозрений маской импортёра фруктов. Вернувшись на Сицилию в 1904 году, он обрёл статус неприкасаемого авторитета, контролировавшего операции клана на обеих сторонах океана.

Вито Кашио Ферро

Именно с ним связывают одно из самых громких преступлений эпохи — убийство в 1909 году американского полицейского детектива Джозефа Петрозино. Этот бесстрашный офицер прибыл в Палермо собирать досье на итальянских преступников, подлежащих депортации из Нью-Йорка. Мартовским вечером, когда детектив ждал осведомителя на площади Пьяцца Марина, среди городской суеты раздались четыре глухих выстрела. Петрозино рухнул на брусчатку — три пули прошили спину, одна разворотила голову. Это была показательная казнь, так мафия кичилась своим могуществом перед лицом международного правосудия. Долгие годы Ферро оставался неуязвим для местных судей, обрастая мифами и политическими связями, пока в один прекрасный день на остров не прибыл Чезаре Мори. «Железный префект» нанёс удар в самое сердце синдиката, не посмотрев на седины и влияние старого босса. В 1930 году итальянский суд приговорил Кашио Ферро к пожизненному заключению. Тюремные стены стали его последним пристанищем, где он и скончался в середине 1940-х годов, так и не вздохнув больше вольного воздуха.

Джо Петрозино

Однако закон и порядок торжествовали недолго. Увлечённый своей карательной миссией, Чезаре Мори совершил типичную ошибку человека, поверившего в собственную пропаганду, — он начал копать слишком глубоко. Нити от арестованных сельских бандитов и сломленных под пытками capo потянулись вверх, в роскошные кабинеты Палермо и Рима, указывая на прямую связь мафии с высшим светом, крупными землевладельцами и видными функционерами самой фашистской партии. Расстреливать неграмотных крестьян с обрезами — это одно, но тут-то — все приличные, уважаемые люди. И едва расследование затронуло интересы тех, кто финансировал режим, война против криминала была тут же признана выигранной и поспешно свёрнута. В 1929 году Муссолини отправил своему префекту телеграмму с извещением, что мафия благополучно «разгромлена», а самого Мори уже вовсю дожидаются в Риме, чтобы повысить в должности и сделать сенатором. В действительности же это была хоть и почётная, но — отставка, золотая клетка римского парламента. Кампания была остановлена ровно в тот момент, когда начала угрожать подлинным хозяевам страны, что лишний раз показывает, что организованная преступность — это не только люди с кастетами в тёмных переулках, но и те респектабельные господа, что дозируют правосудие ради сохранения собственного статус-кво.

Пир гиен

Отстранение Чезаре Мори и сворачивание государственных репрессий дали сицилийским кланам желанную передышку, однако возврата к прежней вольнице уже не было. Действия «Железного префекта» серьёзно подкосили сицилийский криминалитет, и к началу 1930-х годов местная мафия сидела в глубоком подполье, чего нельзя была сказать об их коллегах и родственниках за океаном.

Первопроходцы, выстроившие мосты между сицилийскими лимонными рощами и пропахшими нечистотами нью-йоркскими трущобами, оказались попросту не готовы к новым временам. Им в спину дышала молодежь — куда более злая, безжалостная, менее разборчивая в методах и, что характерно, не столь сильно обременённая клановыми традициями. Одним из таких гангстеров новой формации был Джузеппе Массерия, также известный под прозвищем «Джо Босс». Этот плотный, прожорливый уроженец сицилийского Менфи, появившийся на свет в 1886 году и сошедший на американский берег в 1902 году, стал идеальным воплощением гангстера переходной эпохи. Начинал Массерия с самого грязного дна, выполняя черновую работу в виде грубых уличных грабежей для кланов Морелло и Терранова, за что закономерно получил свой первый тюремный срок ещё в 1913 году. Но он был чертовски амбициозен, и пока сидел — много размышлял. Выйдя на свободу, он изменил подход, и начал устранять своих вчерашних нанимателей. К 1922 году Массерия накопил достаточно боевиков и оружия, чтобы силой отторгнуть львиную долю территорий, ранее контролировавшихся старыми семьями. Окончательная гегемония «Джо Босса» утвердилась десятого октября 1928 года. В этот день на оживленной авеню А в Манхэттене боевики Массерии средь бела дня нашпиговали свинцом его главного конкурента — могущественного выходца из Палермо Сальваторе Д’Акуилу, оставив того умирать на грязном тротуаре. Массерия превратился в абсолютного, деспотичного владыку нью-йоркского дна, продемонстрировав, что выживает не тот, кто чтит вековые традиции предков, а тот, кто быстрее и без раздумий нажимает на спусковой крючок.

Джузеппе Массерия в 1922 году

Вчерашние короли преступного мира были вынуждены почтительно согнуть спины. Чиро Терранова, некогда всесильный «Король артишоков», сохранил свой прибыльный овощной рэкет, но в криминальной иерархии был низведен до положения покорного вассала при дворе Массерии. Однако диктатура самого «Джо Босса» продлилась недолго, разбившись об амбиции других, ещё более молодых и ещё более адаптивных хищников — молодых итало-американцев, сколотивших состояния на нелегальной торговле алкоголем во время Сухого закона. Пятнадцатого апреля 1931 года в ресторане Nuova Villa Tammaro на Кони-Айленде эпоха старых патриархов окончательно канула в прошлое. Главный лейтенант Массерии, Лаки Лучано, пригласил босса на обед, а затем благоразумно отлучился в уборную. В зал ворвалась команда киллеров — среди которых были будущие легенды Багси Сигел и Альберт Анастасия — и превратила Массерию в решето.

Именно в этот день произошел эпизод, окончательно уничтоживший остатки репутации Чиро Террановы. Молодые заговорщики, желая повязать старую гвардию кровью, отвели «Королю артишоков» унизительную роль водителя машины отхода. Легенда гласит, что когда киллеры выбежали из ресторана и запрыгнули в автомобиль, сидевший за рулем Терранова настолько обезумел от страха, что у него тряслись руки. Он не смог даже включить передачу. Дерзкому юнцу Багси Сигелу пришлось, осыпая старого босса отборными проклятиями, грубо вышвырнуть его с водительского сиденья и самому ударить по газам. В этот момент авторитет Террановы на улицах умер навсегда.

Государству оставалось лишь добить то, что осталось от его империи. Двадцать первого декабря 1935 года мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардия, сам — сын итальянских иммигрантов, всей душой презиравший мафию, забрался на кузов грузовика со льдом на оптовом овощном терминале Бронкса, и в окружении щелкающих камер репортеров объявил о полном запрете на продажу мелких артишоков в черте города. Власти наконец осознали, что монопольный контроль над поставками этого безобидного растения приносил синдикату сотни тысяч долларов, безжалостно обирая фермеров далекой Калифорнии и простых нью-йоркских потребителей. Лишенный своей главной кормовой базы, Терранова быстро оказался на обочине жизни. Вчерашний властелин Манхэттена, диктовавший цены всему Восточному побережью, закончил свои дни в 1938 году парализованным после инсульта нищим одиноким стариком, и никто из молодой и дерзкой шпаны, некогда смотревшей на него с обожанием, не ударил пальцем о палец, чтобы хоть как-то облегчить его участь.

Мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардия

Не менее жалкой оказалась и участь Иньяцио Лупо. Легендарный «Волк», чей один только взгляд когда-то заставлял итальянских бакалейщиков чуть ли не ссаться в штаны и покорно доставать последние сбережения, выйдя из тюремных ворот, обнаружил, что его время безнадёжно ушло. Нью-Йорк 1930-х годов уже принадлежал хищникам совершенно иной формации. Эти новые мафиози, во время Сухого закона сколотившие состояния на нелегальной торговле спиртным, не собирались делиться властью со стареющим уголовником, безнадежно пропустившим все ключевые переделы сфер влияния. Оставшийся без своей грозной пехоты, растерявший былые связи и влияние, немолодой уже Лупо был вынужден влачить жалкое существование мелкого уличного гопника, перебиваясь крохами с чужого стола в виде организации мелких подпольных лотерей для итальянской бедноты. В 1936 году этот некогда внушавший трепет патриарх криминала попался на очередной махинации и снова уехал на кичу, где окончательно сгинул в безвестности, тихо скончавшись в 1947 году. Большой город не прощает слабости, не помнит былых заслуг и уж тем более не платит пенсий свергнутым королям.

А пока американские филиалы синдиката топили друг друга в крови и выстраивали новую корпоративную иерарию, их сицилийская метрополия переживала самые мрачные времена в своей истории. На протяжении всех 1930-х годов семьи на острове сидели в глубоком подполье, перебиваясь на скудном «голодном пайке» (sparlåga). Боссы средней руки, чудом избежавшие каторги и изгнания, затаились. Они мимикрировали под добропорядочных обывателей, терпеливо ожидая изменения политического климата. И их терпение было вознаграждено.

В июле 1943 года свинцовое небо над Средиземноморьем наполнил гул тяжелой авиации, а на берега Сицилии в рамках операции «Хаски» стали высаживаться американские войска. Падение фашистского режима стало настоящим спасением для мафии. Союзное командование (AMGOT) нуждалось в том, чтобы в тылу была тишь да гладь, а все ключевые посты занимали надёжные люди из местных. Бывшие чиновники Муссолини с фашистскими партийными билетами тут же были частично посажены в тюрьму, а частично — просто уволены. На освободившиеся кресла мэров требовалось посадить людей, имевших репутацию пострадавших от режима Муссолини и обладающих авторитетом среди местного населения. Вы, наверное, уже всё поняли? Да, единственными людьми, идеально подходившими под оба критерия, оказались недобитые мафиози.

Офицеры американской военной разведки, зачастую прямо опираясь на контакты с депортированными ранее итало-американскими гангстерами, начали щедро раздавать ключи от сицилийских городов криминальным авторитетам. Например, дон Калоджеро Виццини получил должность мэра городка Виллальба, будучи совершенно неграмотным. Теперь вчерашний вымогатель официально восседал в кресле градоначальника при полной поддержке американцев. Десятки других боссов получили аналогичные посты по всему острову. Армия-освободительница собственными руками легализовала теневой синдикат, вручив ему государственные печати, полицейские полномочия и контроль над распределением колоссальных объемов гуманитарной помощи. Выйдя из подполья в статусе неприкасаемой официальной власти, мафия совершила эволюционный скачок. Она навсегда покинула пыльные сельские дороги, оставив в прошлом кражи скота как пережиток примитивной эпохи. Произошел стремительный перенос криминальной столицы прямо в урбанистические джунгли Палермо. Вчерашние бандиты, сменив крестьянские кепки на дорогие шляпы и обзаведясь связями в новых политических партиях Рима, монополизировали контроль над послевоенным строительством и государственными подрядами. Так родился «Спрут». Впрочем, это уже другая история.

Семейный подряд

Они грабили. Они убивали. Они крали. Они внушали страх. И они не знали ни капли стыда. Мамаша Балкер и её сыночки. Они стали американской легендой. В массовом сознании, старательно удобренном газетными утками и голливудскими кинолентами вроде «Кровавой мамы», Кейт «Мамаша» Баркер предстаёт эдакой Аль Капоне в юбке. Она — суровый матриарх, глава большого семейства, которая одной рукой мешает половником суп, а другой — строчит из автомата Томпсона, раздавая указания своим сыновьям-головорезам. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер неформально наградил её титулом «самого злобного, опасного и изобретательного преступного мозга последнего десятилетия». Звучит и правда внушительно, просто-таки профессор Мориарти из американской глубинки, воспитавший «адское отродье» для войны с законом.

Мамаша Баркер

Однако если сдуть пыль с архивных папок и послушать тех, кто реально знал эту семью, картинка вырисовывается совсем иная, намного менее пафосная и «киношная». Легендарная Мамаша Баркер, гроза Среднего Запада, на поверку оказывается забитой, малограмотной деревенской тёткой, чьи интеллектуальные способности вызывали скепсис даже у её подельников. Харви Бейли, известный грабитель банков, который провёл бок о бок с семьей Баркеров немало времени, как-то заметил: «Мамаша Баркер не смогла бы спланировать даже завтрак, не говоря уже о крупном преступлении». И это, пожалуй, самая точная эпитафия её «криминальному гению». Её реальная сила заключалась не в тактическом планировании налётов, а в патологической, всепоглощающей материнской любви, которая работала как идеальный катализатор для социопатии её сыновей. Она была не криминальным боссом, а скорее классическим «пособником» — той самой мамочкой, которая, узнав, что сыночка убил человека, первым делом спросит, не проголодался ли он и не забыл ли надеть шапку.

Харви Бейли

Чтобы понять, как эта женщина стала иконой преступного мира, нужно отмотать плёнку назад, в конец XIX века, и перенестись в глухую провинцию, где бедность была нормой, а закон — понятием растяжимым. История Аризоны Донни Кларк — а именно так звали нашу героиню при рождении — это классическая американская трагедия, только лишённая всякого благородства. Она родилась 8 октября 1873 года в Эш-Гроув, штат Миссури. В те годы её родной штат, южный штат, всё еще жил эхом Гражданской войны и легендами о Джесси Джеймсе. Бандитизм здесь был не столько преступлением, сколько своего рода народным промыслом, овеянным романтическим ореолом борьбы с «жирными котами» из банков и железнодорожных компаний. Именно там, среди запаха пороха и паров дешёвого виски, росла девочка с экзотическим именем Аризона, которую домашние звали просто Арри. Она происходила из шотландско-ирландской семьи, была воспитана в строгих, но довольно специфических традициях, где верность клану ставилась выше закона, а умение играть на скрипке ценилось не меньше, чем умение стрелять.

Святая простота в стране бандитов

Ранняя биография Аризоны Донни Кларк — это летопись беспросветной, тягучей тоски американской глубинки. О её отце известно мало, он скрылся за горизонтом почти сразу после рождения Арри, и её воспитанием преимущественно занимался отчим. Девушка росла, впитывая в себя простую истину: жизнь тяжела, денег всегда нет, а государство — это враг, который только и хочет, что забрать у тебя последнее. В наши дни она бы, скорее всего, стала анархо-либертарианкой, но тогда, в 1892 году, когда ей стукнуло девятнадцать, она выскочила замуж за Джорджа Баркера. Этот союз с самого начала выглядел как мезальянс темпераментов. Джордж был человеком, которого в полицейских отчетах позже назовут «никчёмным» и «бездарным», но по меркам того времени он был просто обычным работягой. Он не хватал звёзд с неба, не грабил дилижансы и, судя по всему, был единственным членом будущей «криминальной семьи», у кого напрочь отсутствовал ген преступности.

Джордж Баркер всю жизнь перебивался низкооплачиваемой работой. Городские справочники Талсы, штат Оклахома (где Баркеры поселятся в 1915 году), и данные переписей рисуют весьма унылую картину его бытия: то он работает в компании Crystal Springs Water Co., развозя воду, то пашет на ферме, то сидит сторожем, то числится клерком или инженером станции. Он был тем самым маленьким человеком, на плечах которого держится экономика, но которого никто не замечает. Аризону такой расклад категорически не устраивал. В ней бурлила неуёмная энергия её кельтских предков, которая не находила выхода в стирке пелёнок и варке кукурузной каши. Она хотела «лучшей жизни», но, будучи женщиной своего времени и среды, видела путь к ней не через образование или труд, а через удачу и силу.

В этом браке родилось четверо сыновей: Герман (1893), Ллойд (1897), Артур, получивший кличку «Док» (1899), и младшенький, любимчик Фредерик (1901). Именно эти четверо всадников Апокалипсиса местного разлива и станут главным смыслом жизни Мамаши Баркер, её гордостью и её надеждой. Она любила их до безумия, до полной потери связи с реальностью. В то время как Джордж, приходя с очередной тяжёлой смены, пытался хоть как-то призвать отпрысков к порядку, Арри вставала грудью на их защиту. Любая попытка отца наказать сыновей за проступки натыкалась на истеричное сопротивление матери. В её глазах «мальчики» всегда были невиновны, их просто «не так поняли» или «спровоцировали». Эта модель поведения — классический пример того, как слепая любовь калечит судьбы надежнее, чем тюремная система.

Пестуя чудовищ

Педагогическая система в доме Баркеров была простой, если не сказать примитивной: детям позволялось всё, лишь бы они любили маму. Образование? ФБР в своих досье позже сухо отметит, что все братья Баркер были «более или менее неграмотными». Родители не обращали никакого внимания на то, ходят ли их дети в школу. Джорджу, возможно, было просто некогда, а Аризона, вероятно, считала, что умение читать Шекспира никак не поможет в жизни, зато умение быстро бегать и не болтать лишнего — вполне. Вместо школы мальчишки постигали науки на улицах. Семья постоянно переезжала — из Миссури в Оклахому, из городка Маурер в Уэбб-Сити, а затем в Талсу. Эта кочевая жизнь, типичная для бедноты того времени, не способствовала формированию устойчивых социальных связей или уважения к общественным нормам.

Единственное сохранившееся фото Германа Баркера

Старший сын, Герман, был, пожалуй, самым идеологически заряженным из всей четвёрки. Он рос, фанатея от историй про Джесси Джеймса и банду Янгеров — местных знаменитостей, которые грабили банки и поезда ещё в XIX веке. Для нищего пацана из Миссури это были ролевые модели, своего рода супергерои, которые брали от жизни всё. Герман часами мог рассказывать байки о лихих налётах, и младшие братья слушали его, открыв рты. Мамаша Баркер не только не пресекала эти увлечения, но и, по некоторым данным, сама подливала масла в огонь, романтизируя образ «благородного разбойника». Для неё, выросшей в бедности, человек с пистолетом, который забирает деньги у богатого банка, был понятнее и ближе, чем какой-нибудь юрист или клерк.

К 1910 году, когда семья осела в Уэбб-Сити, процесс криминализации выводка Баркеров вошёл в активную фазу. Герман, которому едва стукнуло семнадцать, уже имел приводы в полицию. Его первое серьёзное задержание произошло именно в 1910-м — за разбой на большой дороге. Казалось бы, самое время родителям схватиться за голову и взяться за ремень. Но реакция Аризоны была предсказуемой: она бросилась в участок, устроила скандал, доказывая, что её мальчика подставили злые полицейские. Этот сценарий — арест, приезд мамочки, крики, слёзы, попытки подкупа или давления на жалость — станет основным лейтмотивом жизни семьи на следующие два десятилетия. Джордж Баркер в этой схеме играл роль пассивного наблюдателя, чей голос тонул в истериках жены. Друг семьи позже вспоминал, что супруги постоянно спорили из-за «распутной жизни» детей. Арри «одобряла их проступки», в то время как Джордж осуждал их поведение, но его мнение в семье не ставилось ни в грош.

Банда Центрального парка

В 1915 году семья переезжает в Талсу, штат Оклахома. Нефтяной бум превратил этот город в растревоженный улей, где большие деньги соседствовали с нищетой, а закон часто уступал место праву сильного. Для молодых Баркеров Талса стала идеальной школой жизни. Именно здесь они окончательно сформировались как профессиональные преступники. Герман и Ллойд быстро нашли себе компанию по интересам и влились в так называемую «банду Центрального парка». Это была группировка малолетних отморозков, промышлявших кражами, угонами и разбоем. Они собирались в одноимённом парке, планировали налёты и там же прятали награбленное.

Для Мамаши Баркер это время стало периодом странного расцвета. Она видела, что сыновья приносят деньги, что они одеты лучше, чем отец, который горбатится за копейки. В её извращённой логике это было доказательством успеха. Она начала воспринимать криминальную деятельность сыновей как своеобразное семейное дело. Нет, она не сидела с картой банка, чертя планы отхода, как это позже придумает Гувер. Её роль была намного проще, но оттого не менее важной: она обеспечивала тылы. Она была их алиби, их прачкой, их поваром и их главным психотерапевтом. Когда сыновья возвращались с «дела», дома их ждал горячий ужин и мамочка, которая никогда не задавала лишних вопросов.

Артур Баркер

Однако «бизнес» шёл с переменным успехом. Полицейские сводки тех лет пестрят фамилией Баркер. 4 июля 1918 года Артур «Док» Баркер попался на угоне автомобиля в Талсе (и умудрился сбежать). В феврале 1920-го его снова берут в Джоплине, Миссури. В 1921-м Ллойд, получивший кличку «Рыжий», арестован за бродяжничество, а чуть позже — за ограбление почты, за что и загремел в федеральную тюрьму Ливенворт на внушительные 25 лет. Артур «Док» тем временем повышает ставки: в 1921 году он участвует в убийстве ночного сторожа Томаса Шеррилла во время попытки ограбления больницы (по другим данным — просто на ночном дежурстве). За это преступление он получает пожизненное заключение в тюрьме штата Оклахома. Казалось бы, семейное дело рушится, не успев толком начаться. Двое сыновей в тюрьме надолго, младший, Фред, уже вовсю идёт по их стопам, а старший, Герман, бегает от закона как заяц.

Ллойд Баркер

Но даже в этих условиях Аризона не сдавалась. Она писала письма, обивала пороги комиссий по помилованию, рыдала в кабинетах начальников тюрем, умоляя отпустить её «мальчиков». Она была абсолютно, железно уверена в том, что систему можно прогнуть, если давить достаточно сильно и жалобно. Джордж же в это время всё больше отдалялся от семьи. Критический момент в отношениях супругов наступил, когда Джордж наотрез отказался поддерживать Ллойда после его ареста, заявив, что тот «должен понести наказание за свое преступление». Для Арри это было предательством. В её системе координат «своих» не бросают, что бы они ни натворили.

Конец для Германа и для патриархата

Закономерным итогом первого акта этой семейной драмы стал 1927 год. Старший сын, Герман, к тому времени уже плотно увяз во «взрослом» криминале и был связан с бандой Каймса-Террилла, на счету которой были жизни нескольких полицейских. 29 августа 1927 года в Уичито, штат Канзас, Герман Баркер был остановлен патрульным, ехавшим на мотоцикле с коляской. Обычная проверка документов вылилась в перестрелку. Герман, сидевший в машине, не совладал с нервами, выхватил пистолет и в упор выстрелил офицеру Дж. Э. Маршаллу в рот. Полицейский погиб на месте. Герман нажал на газ, пытаясь скрыться, но далеко уйти не удалось — он разбил машину, получил серьёзные ранения и оказался в ловушке.

Понимая, что за убийство копа его ждёт электрический стул или петля, Герман принял решение в духе своих любимых героев вестернов. Он не стал сдаваться живым и пустил себе пулю в голову. Для Аризоны это стало ударом такой силы, что, казалось, она не оправится. Её первенец, её гордость, покончил с собой, загнанный как зверь. Но вместо того, чтобы отречься от криминального мира, отнявшего у неё сына, она лишь сильнее ожесточилась против закона. В её глазах убийцами были полицейские, а Герман — мучеником.

Смерть Германа стала последней каплей для Джорджа Баркера. Тихий, забитый жизнью работяга больше не мог терпеть этого безумия. Жить под одной крышей с женщиной, которая сделала из преступлений культ, и видеть, как один за другим гибнут или садятся в тюрьму его дети, стало невыносимо. Как пишет исследовательница Мириам Аллен Дефорд, Джордж «полностью сдался и тихо удалился со сцены». В 1928 году он исчезает из городских справочников Талсы как жилец дома Баркеров. То ли Арри выгнала его, окончательно разочаровавшись в его «слабости» и нежелании покрывать сыновей, то ли он ушёл сам, чтобы сохранить остатки рассудка. ФБР в своих досье позже с долей цинизма напишет, что Джордж ушёл, потому что Мамаша стала «распущенной в своей моральной жизни» и начала встречаться с другими мужчинами. Но, зная контекст, вероятнее всего, старик просто не выдержал груза вины и стыда.

После ухода мужа и потери старшего сына Аризона осталась одна у разбитого корыта. Ллойд в тюрьме, Док в тюрьме, Герман в могиле. Рядом только младший, Фредди, который тоже уже успел попробовать тюремной баланды (в 1927 году он ненадолго сел за ограбление банка в Канзасе). Период с 1928 по 1930 год стал для неё временем «жалкой бедности». Она жила в лачуге с земляным полом, без мужа, без работы, без денег. Казалось бы, вот он — закономерный финал. История должна была закончиться ещё здесь: забытая всеми старуха доживает век в нищете. Но судьба, обладающая странным чувством юмора, готовила для неё новый поворот. Из тюрьмы должен был выйти Фред, и он выйдет не один, а с новым другом, который навсегда изменит историю американской преступности. Звали этого друга Элвин Карпис, и именно он станет тем самым «мозгом», которого так не хватало в семье Баркеров.

Встреча двух одиночеств

Пока Мамаша Баркер оплакивала Германа и писала слёзные письма начальникам тюрем, её младшенький, Фред, проходил свои «университеты» в исправительной колонии штата Канзас. Тюрьма — место специфическое, но для социопата с амбициями оно работает как биржа труда. Именно там, среди лязга решёток и запаха казённой баланды, в 1930 году состоялась встреча, определившая судьбу всей семьи. Фред Баркер, парень, которого даже свои описывали как «прирождённого убийцу» с пальцем, приклеенным к спусковому крючку, познакомился с Элвином Карписом.

Фредди Баркер

Карпис, урождённый Альбинас Карпавичюс, сын литовских иммигрантов из Канады, был человеком совсем иного склада. В криминальном мире «одноэтажной» Америки, где большинство вопросов решалось с помощью монтировки, Карпис выделялся интеллектом. У него была фотографическая память, холодный расчётливый ум и улыбка, от которой у собеседника по спине бежали мурашки, за что он и получил кличку «Жуткий». Если Фред был мускулами и яростью будущей банды, то Карпис стал её мозгами. Казалось, будто этих двух свела сама судьба.

Когда Фреда выпустили на свободу в марте 1931 года, он первым делом поехал навестить маму, а вскоре к ним присоединился и вышедший по УДО Карпис. То, что увидел «Жуткий» Элвин, повергло его в лёгкий культурный шок. Мать его тюремного кореша жила в лачуге с земляным полом где-то в глуши Оклахомы. Нищета была страшнейшая. Аризона встретила гостя в рабочем комбинезоне, надетом поверх мужского свитера. Она выглядела как типичная бабуля-реднек, но Карпис, сирота с тяжёлым детством, внезапно проникся к ней симпатией. Мамаша приняла его как родного — ведь он был другом её любимого Фредди. Так Элвин Карпис стал неофициальным пятым сыном в семействе Баркеров, и этот союз скрепил кровью их будущие преступления.

Элвин Карпис

Кстати, именно в этот период, на рубеже 20-х и 30-х годов, произошла ещё одна важная перемена. Аризона Донни Кларк исчезла. Женщина, которая всю жизнь была известна как Арри, решила, что для новой жизни нужно новое имя. Она стала называть себя Кейт. Возможно, ей казалось, что это имя звучит более солидно и менее «деревенски», чем Аризона. А может, она просто хотела стереть память о нищете и неудачном браке. Как бы то ни было, для всего преступного мира и для истории она теперь была Кейт Баркер, хотя в душе оставалась всё той же Арри из Миссури, так что и мы продолжим называть её настоящим именем.

Идиллия в лачуге длилась недолго. Парням нужны были деньги — на красивую жизнь, на машины, на женщин. Они начали с ночных краж в ювелирных магазинах и лавках одежды, но быстро поняли, что это мелко и недостойно настоящих джентльменов удачи. 19 декабря 1931 года в городке Уэст-Плейнс, штат Миссури, произошла трагедия, которая превратила их из мелких жуликов в мишень для охоты.

Фред и Элвин ограбили магазин, но попали в поле зрения местного шерифа С. Роя Келли. Шериф был человеком дотошным и заметил подозрительный автомобиль — синий DeSoto — в местном гараже. Когда он подошёл задать пару вопросов, ответом ему стали четыре выстрела в упор. Шериф Келли погиб на месте, а бандиты, прихватив Мамашу и её тогдашнего сожителя, алкоголика Артура Данлопа, рванули в бега. Убийство служителя закона — это чёрная метка. Оставаться на Юге, где все законники округи теперь охотились на них, было нельзя.

DeSoto 1931 года

Им нужно было место, где преступников не ловят, а доят. Место, где значок полицейского означает не защиту закона, а прейскурант услуг. И такое место на карте США было. Оно называлось Сент-Пол, штат Миннесота.

Сент-Пол: город грехов под крышей полиции

В начале 30-х годов Сент-Пол был настоящим Диснейлендом для гангстеров. Здесь действовала уникальная система, названная «системой О’Коннора» (в честь бывшего шефа полиции Джона О’Коннора). Суть её была в следующем: преступники могли спокойно жить в городе, тратить награбленное и даже здороваться за руку с копами, при соблюдении трёх условий. Первое: отметиться по прибытии. Второе: платить взятки. Третье: не совершать преступлений в черте города. «Грабьте кого хотите в Миннеаполисе или Висконсине, но в Сент-Поле не гадить», — таков был негласный девиз местной полиции.

Когда банда Баркеров-Карписа прибыла в город, системой заправлял шеф полиции Том Браун, известный как «Большой Том». Это был коррумпированный до мозга костей гигант, который превратил полицейский департамент в частное охранное предприятие для уголовников. Посредником в этих делах выступал Гарри Сойер, владелец таверны «Зелёный фонарь». Это заведение было биржей труда для криминального мира: здесь за пинтой пива можно было найти водителя для ограбления, сбыть краденое или договориться о «крыше».

Бар «Зелёный фонарь»

Мамашу Баркер поселили в уютной квартире, и для неё началась золотая осень. Сыновья, теперь работавшие под протекцией полиции, приносили домой пачки денег. Они покупали ей дорогую мебель, возили в кино и рестораны. Аризона расцвела. Она наконец-то получила ту жизнь, о которой мечтала в своей лачуге с земляным полом. Она не задавала вопросов, откуда деньги. Ей было достаточно знать, что её мальчики успешны.

В 1932 году банда получила подкрепление. Благодаря взяткам (по слухам, 200 долларов, занесённые коррумпированному сенатору штата, сделали чудо), из тюрьмы досрочно вышел Артур «Док» Баркер. Теперь семья была почти в сборе: Фред, Док, приёмный сын Карпис и Мамаша. Не хватало только Ллойда, который всё еще сидел.

Но была одна проблема. Звали её Артур Данлоп. Сожитель Мамаши был, мягко говоря, не самым надёжным звеном. Когда он напивался — а напивался он часто, — у него развязывался язык. В барах Сент-Пола он любил похвастаться тем, с какими крутыми парнями он живёт. Для банды, которая находилась в федеральном розыске за убийство шерифа, такой сосед был бомбой замедленного действия. Карпис называл его «занозой в заднице» и открыто презирал.

Мамаша Баркер и Артур Данлоп

В итоге банда решила, что риски слишком высоки. Однажды Данлопа просто вывезли «прокатиться». Его голое тело с одной пулей в голове нашли недалеко от Вебстера, штат Висконсин. А что же Мамаша? Женщина, которая готова была глотку перегрызть за своих сыновей, восприняла исчезновение любовника на удивление спокойно. Когда Фред сказал ей, что Артур «уехал», она просто кивнула. Ни слёз, ни истерик. Это ледяное равнодушие к судьбе близкого человека, ставшего обузой, пожалуй, говорит о её характере больше, чем все байки Гувера. Она не была убийцей, но она была абсолютно, безжалостно прагматична, когда дело касалось безопасности «семьи».

Под крылом шефа Брауна дела шли неплохо, но ограбления банков становились всё более рискованным занятием. Банкиры устанавливали новые сейфы, охрана усиливалась и обзаводилась современным оружием, а навар не всегда оправдывал риск получить пулю. И тут «консультанты» из криминального мира Сент-Пола (в частности, рэкетир Джек Пейфер) подкинули Карпису и Фреду новую идею. Зачем рисковать жизнью, взламывая сейфы, если можно красть людей, у которых есть ключи от этих сейфов?

В Америке начиналась эра громких похищений. Это был бизнес с высокой маржой. Банда Баркеров-Карписа, окрепшая, вооружённая и чувствующая свою безнаказанность в Сент-Поле, решила сменить профиль. Они ещё не знали, что именно это решение станет началом их конца. Ведь одно дело — грабить банки, и совсем другое — похищать друзей президентов и пивных магнатов. Но пока они наслаждались жизнью на своём «курорте» в Миннесоте, а Мамаша собирала пазлы в гостиной, не подозревая, что скоро ей придётся собирать осколки собственной жизни.

Лёгкие деньги для трудных людей

Идея киднеппинга, конечно, не была новой, но в эпоху Великой депрессии она расцвела буйным цветом. Это был рынок с высокой маржой и — как казалось тогда — минимальными рисками. Жертвами выбирали не случайных прохожих, а «денежных мешков», за которых родственники готовы были выложить любую сумму. И банда Баркеров окунулась в новое дело с головой.

Их первой крупной мишенью стал Уильям Хамм-младший, президент пивоваренной компании Theodore Hamm Brewing Company. В июне 1933 года Хамм, ничего не подозревая, вышел из своего офиса в Сент-Поле, чтобы пообедать дома. Это был тёплый летний день, который не предвещал ничего, кроме сэндвича и, возможно, бокала пива. Но вместо обеда его ждали четверо крепких парней, которые затолкали его в машину и увезли в неизвестном направлении.

Уильям Хамм-младший

Хамма перевезли через границу штата в Висконсин, где заставили подписать четыре записки с требованием выкупа. Затем его переправили в Бенсенвилл, штат Иллинойс, и держали в плену, пока семья не собрала требуемую сумму — 100 000 долларов. По тем временам это было состояние, эквивалентное почти двум миллионам долларов сегодня. После того как деньги были переданы (посредником выступил Уильям Данн, владелец бильярдной и человек с сомнительной репутацией), Хамма высадили недалеко от городка Вайоминг, штат Миннесота.

А как же договор с шефом полиции «Большим Томом» Брауном о том, чтобы не гадить там, где ешь? Ну, во-первых, Том уже не был шефом полиции. Дело в том, что Баркеры и Карпис стали настолько «шумными», что дальше игнорировать этот бардак было нельзя, и новый мэр Сент-Пола, избранный в рамках нового курса на борьбу с коррупцией, понизил Брауна до должности начальника отдела по борьбе с похищениями людей. А во-вторых Том Браун уже находясь в этой должности… выступил соучастником в похищении Хамма-младшего, а именно — пользуясь служебным положением, покрывал банду. За что и получил свою долю — говорят, до четверти от всего куша, то есть 25 000.

Операция прошла как по нотам. Никакой стрельбы, никакой погони. Чистая работа. Банда ликовала. Мамаша Баркер, которая всё это время сидела дома и, вероятно, переживала за то, чтобы мальчики не пострадали, могла быть довольна. Но они не учли одного маленького нюанса. Наука не стояла на месте.

Глава Бюро расследований (будущего ФБР) Дж Эдгар Гувер

ФБР в то время ещё называлось Бюро расследований и только начинало набирать силу. Его шеф Эдгар Гувер понимал, что для борьбы с организованной преступностью нужны не только томми-ганы, но и мозги. На помощь закону должен был прийти прогресс. В лабораториях Бюро внедряли передовые методы криминалистики. Одним из таких ноу-хау стала технология выявления латентных (скрытых) отпечатков пальцев с помощью нитрата серебра.

Человеческий пот содержит хлорид натрия — обычную поваренную соль. Когда бумагу (в данном случае — записки с требованием выкупа) обрабатывают раствором нитрата серебра, он вступает в реакцию с солью, образуя хлорид серебра. Это вещество темнеет на свету, проявляя невидимые ранее отпечатки.

6 сентября 1933 года эксперты Бюро применили этот метод к запискам по делу Хамма. И — о чудо! — на бумаге проступили чёткие, ясные отпечатки пальцев. Кого бы вы думали? Элвина «Жуткого» Карписа и Дока Баркера. Это была очень серьёзная улика. Впервые в истории криминалистики «серебряная технология» сработала против похитителей такого уровня. Банда, считавшая себя неуловимой, оставила свои автографы прямо на орудии преступления. Но пока они об этом не знали и продолжали праздновать успех.

Кубинские каникулы

Окрылённые успехом с Хаммом, гангстеры решили повторить трюк. Аппетит, как известно, приходит во время еды, и в январе 1934 года они нацелились на рыбу ещё крупнее. Их новой жертвой стал Эдвард Бремер, президент Коммерческого государственного банка Сент-Пола. 17 января, когда Бремер отвёз дочь в школу и ехал на работу, его машину подрезал другой автомобиль. Док Баркер, не размениваясь на вежливость, избил банкира пистолетом, натянул ему на глаза светонепроницаемые очки и бросил на заднее сиденье.

На этот раз выкуп составил уже 200 000 долларов. Но вот выбор жертвы оказался не очень удачным. Эдвард Бремер был не просто ещё одним богатым банкиром. Он был другом президента Франклина Д. Рузвельта. Похищение человека с такими связями мгновенно вывело дело на федеральный уровень. Гувер получил карт-бланш на любые действия. Охота на банду Баркеров-Карписа превратилась в личный крестовый поход директора Бюро расследований.

Эдвард Бремер

Бремера держали в плену три недели. Его перевозили с места на место, угрожали убить его семью, заставляли писать письма. В конце концов, выкуп был заплачен (сбор денег напоминал шпионский триллер с объявлениями в газетах и тайными встречами), и 7 февраля Бремера выбросили на пустой дороге с парой долларов в кармане. Он был жив, но банда подписала себе смертный приговор.

Получить 200 000 долларов — это полдела. Теперь их нужно было потратить. А это оказалось сложнее, чем думали наши герои. Бюро разослало серийные номера купюр из выкупа Бремера по всем банкам страны. Деньги стали «горячими». Тратить их в США было всё равно что размахивать плакатом «Я — похититель» перед носом у полиции. Банде пришлось искать пути отмывания. Часть денег они переправляли на Кубу, часть — в Мексику. Карпис, понимая, что земля горит под ногами, решил взять тайм-аут. В сентябре 1934 года он вместе со своей беременной подругой Долорес Делани рванул на Кубу. И кого он позвал с собой? Конечно же, Мамашу Баркер.

Для Аризоны это было путешествие всей жизни. Из грязных лачуг Оклахомы она попала на тропический остров. Карпис снял роскошный дом на пляже, они катались на лодках, рыбачили и наслаждались жизнью. Мамаша чувствовала себя королевой. Она не знала, что в это время на Кубе назревала революция (не та, о которой вы могли подумать, а революция 1933 года), а в США агенты Гувера уже шли по их следу, как гончие псы.

Агент ФБР. 1939 год

Тем временем в Америке кольцо вокруг бандитов сжималось. Весной 1934 года фермер в Висконсине нашёл канистру из-под бензина, которую банда выбросила по дороге. На канистре нашли отпечаток пальца Дока Баркера. Ещё одна улика, ещё один гвоздь в крышку гроба. Семья Баркеров, сама того не ведая, приближалась к своему финалу. Эра безнаказанности заканчивалась. На смену продажным копам Сент-Пола приходили безжалостные агенты ФБР, во главе с Эдгаром Гувером, для которого уничтожение банды было вопросом личной репутации. А Мамаша Баркер, сидя на веранде кубинской виллы, вероятно, думала, что жизнь наконец-то удалась. Как же она ошибалась.

Враги государства

В 1934 году терпение дяди Сэма лопнуло. Банда Баркеров-Карписа перешла черту, за которой заканчивается обычный бандитизм и начинается война с государством. Похищение Эдварда Бремера, друга президента Рузвельта, было плевком в лицо лично директору Бюро расследований Дж. Эдгару Гуверу. Этот человек, известный своим тщеславием и маниакальной жаждой контроля, не мог простить такого унижения. Он объявил банду «Врагами общества № 1» и бросил на их поимку все ресурсы своего ведомства.

Именно тогда, в разгар охоты, Гувер и создал легенду о Мамаше Баркер. Ему нужен был не просто список уголовников, а настоящий Злодей с большой буквы, монстр, которого можно предъявить публике и оправдать любые, даже самые жёсткие меры. Маленькая, полная старушка и должна была стать этим чудищем. В прессе начали появляться истории о «кровавой маме», которая учит сыновей стрелять и планирует налёты. Гувер называл её «самым злобным, опасным и изобретательным преступным мозгом последнего десятилетия». Это была ложь, но ложь красивая и полезная. Она превращала охоту на шайку отморозков в эпическую битву Добра со Злом.

Под ногами Баркеров загорелась земля. Банда разбежалась по стране, пытаясь залечь на дно. Док Баркер, старший из оставшихся на свободе братьев (Герман, напомним, давно пустил себе пулю в лоб), выбрал для укрытия Чикаго. Это было ошибкой. Чикаго, конечно, город большой, но и у конторы там были длинные руки. В декабре 1934 года агенты вышли на след Дока. 8 января 1935 года они окружили его убежище. Арест прошёл на удивление буднично, без перестрелок и погонь. Док вышел из дома, поскользнулся на льду и тут же был скручен агентами. В его карманах не нашли оружия, зато нашли нечто гораздо более ценное — карту штата Флорида. На карте, в районе озера Уир в округе Мэрион, был обведён красный кружок.

Это была та самая ниточка, за которую нужно было дёрнуть, чтобы распутать весь клубок. Но одной карты было мало. Нужна была уверенность. И тут судьба подкинула агентам ещё один подарок.

При обыске квартиры Дока Баркера агенты нашли пачку писем. Одно из них было от Мамаши. В нём она, уже вернувшаяся с Кубы, со всех материнской нежностью рассказывала сыну о том, как хорошо ей живётся во Флориде, какая там погода и природа. Но главное — она упомянула местную достопримечательность: огромного аллигатора, которого местные жители прозвали «Гатор Джо».

Для аналитиков Бюро это было всё равно что координаты. Они быстро выяснили, что аллигатор с такой кличкой обитает именно в озере Уир, том самом, что было обведено на карте Дока. Пазл сложился. Агенты поняли: Фред Баркер и его знаменитая мамаша скрываются в коттедже на берегу этого озера. А ведь Мамаша Баркер, которая, по версии Гувера, была гением конспирации, выдала свое местоположение, просто похваставшись сыну местной рептилией. Это ещё раз доказывает, насколько далека она была от образа «преступного мозга». Она была просто одинокой женщиной, которой хотелось поделиться впечатлениями с любимым сыном.

Пока люди Гувера готовили операцию во Флориде, остальные члены банды пытались спасти свои шкуры. Ещё минувшим летом Карпис и Фред, понимая, что их лица известны всей стране, решили прибегнуть к радикальным мерам. Они обратились к подпольному врачу Джозефу Морану с просьбой изменить им внешность и стереть отпечатки пальцев. Моран, бывший доктор, лишённый лицензии за аборты и пьянство, взялся за дело. Операция проходила в полевых условиях, без должной анестезии и стерильности. Результат был чудовищным. Лица гангстеров превратились в распухшие маски, боль была адской, а отпечатки… отпечатки просто были срезаны вместе с кожей, но потом отросли заново, только деформированные. Карпис позже вспоминал, что хотел убить Морана за такую «работу».

Кстати, судьба доктора Морана была незавидной. В июле 1934 года он исчез. По слухам, его убили сами Баркеры, заподозрив в том, что он может их сдать. Его тело (или то, что от него осталось) так и не нашли, хотя всплывали разные версии — от заливки в бетон до утопления в озере Эри.

Но это было уже конвульсии банды, ибо даже самым недалёким становилось ясно, что дни их сочтены. Они забивались в щели, как крысы, но и это спасало ненадолго. Волпи Дэвис, один из ближайших подельников Карписа, был арестован в Сент-Луисе, но умудрился сбежать. Его поймали снова только в июне 1935 года в Чикаго. Гарри Кэмпбелл, ещё один участник похищения Бремера, скрывался до 1936 года, пока его не взяли в Толедо, штат Огайо.

План операции по ликвидации банды

Гувер требовал результатов, и он их получал. Каждый арест, каждая находка приближали развязку. Империя наносила ответный удар, и этот удар должен был стать смертельным. Все нити вели во Флориду, к тихому домику на берегу озера, где Фред Баркер чистил оружие, а его мама собирала очередной пазл, не подозревая, что это последние спокойные дни в её жизни.

Утро, которое не задалось

Раннее утро 16 января 1935 года в городке Оклаваха, штат Флорида, выдалось туманным и промозглым. Местные аллигаторы, включая того самого «Гатора Джо», который невольно стал информатором федералов, ещё дремали в мутной воде озера Уир. Двухэтажный белый коттедж, который банда арендовала под фамилией Блэкберн, стоял в тишине, нарушаемой лишь криками птиц. Внутри спали Фред Баркер и его мама. Элвин Карпис, обладавший звериным чутьём на неприятности, покинул этот дом тремя днями ранее, словно крыса, первой бегущая с корабля, который вот-вот налетит на рифы.

Дом, где всё случилось

К пяти утра вокруг дома уже было не протолкнуться, хотя обитатели коттеджа об этом не подозревали. Операцию возглавлял специальный агент Эрл Коннелли, человек жёсткий и лишённый сентиментальности. Под его началом собралась настоящая армия: агенты конторы из Чикаго, Цинциннати и Майами, усиленные местными полицейскими. Они были вооружены до зубов: винтовки, дробовики, пистолеты-пулемёты Томпсона, гранаты со слезоточивым газом. Гувер не хотел рисковать. Ему не нужны были переговоры, ему нужны были трупы врагов общества, которые можно предъявить прессе.

В 5:30 утра тишину разорвал голос агента Коннелли: «Фред Баркер! Это федеральные агенты! Выходи с поднятыми руками!». Ответом была тишина. Агенты повторили требование. Снова тишина. Мамаша Баркер, вероятно, в этот момент проснулась и поняла, что пазл, который она собирала всю жизнь, рассыпался окончательно. Третий призыв к сдаче получил ответ, но не тот, на который рассчитывали законники. Из окна второго этажа раздался женский крик: «Ладно, валяйте!». И тут же заговорил «томми-ган».

Начавшаяся перестрелка вошла в историю как одна из самых долгих и интенсивных в истории ФБР. Фред Баркер, понимая, что это его последний бой, стрелял как одержимый. Он бегал от окна к окну, создавая иллюзию, что в доме находится целая ватага гангстеров. Агенты отвечали шквальным огнём. Пули превращали деревянные стены коттеджа в решето. Стёкла вылетели в первые же минуты, мебель внутри разлеталась в щепки. Контора не жалела боеприпасов: по самым скромным подсчётам, в сторону дома было выпущено более полутора тысяч пуль.

В окна летели канистры со слезоточивым газом, но ветер, как назло, сносил облака газа обратно на агентов или рассеивал их над озером. Бой затянулся. И тут проявилась самобытная природа американской глубинки. На звуки выстрелов начали подтягиваться местные жители. Для фермеров из Оклавахи это было событие покруче приезда цирка. Они расстилали пледы на безопасном расстоянии, доставали сэндвичи и наблюдали за тем, как федералы разносят дом в щепки, словно это было театрализованное представление. Некоторые даже делали ставки на то, сколько продержатся бандиты.

Агенты обложили дом Баркеров

Стрельба длилась четыре часа. Четыре часа один уголовник и его пожилая мать держали оборону против элиты американских правоохранительных органов. Ближе к полудню выстрелы из дома стихли. Агенты, однако, не спешили играть в героев и врываться внутрь. Они прекрасно помнили, с кем имеют дело, и боялись ловушки. Нужен был доброволец, которого не жалко. Выбор пал на Уилли Вудбери, чернокожего разнорабочего, который присматривал за коттеджем. На него надели бронежилет (который, по правде говоря, вряд ли спас бы от очереди в упор) и буквально пинками погнали в дом на разведку.

Вудбери, трясясь от страха, вошёл в изрешечённый дом. Через несколько минут он крикнул, что всё чисто. Когда агенты поднялись на второй этаж, их глазам предстала картина, которая позже станет фундаментом для легенды, но при детальном рассмотрении вызовет массу вопросов.

Фред Баркер лежал лицом вниз. Его тело было похоже на дуршлаг — в него попало более дюжины пуль. Рядом, с одной-единственной пулевой раной, лежала Аризона Донни Кларк, она же Кейт, она же Мамаша Баркер. А теперь — внимание, следите за руками Дж. Эдгара Гувера. В официальном отчёте Бюро было сказано, что в руках у старушки был зажат пистолет-пулемёт Томпсона. Эта деталь стала ключевой. Она оправдывала всё: и стрельбу без разбора, и убийство пожилой женщины, и тот факт, что Бюро не попыталось взять их живыми.

Оружие и боеприпасы, найденные федералами в доме Баркеров

Однако эксперты и историки, изучавшие это дело позже, высказывали обоснованные сомнения. «Томми-ган» с полным диском патронов весит около 5-6 килограммов. Удержать его, а тем более вести прицельный огонь, для 61-летней женщины, которая в жизни не держала ничего тяжелее утюга, было бы физически невозможно. Отдача у этого оружия такая, что неподготовленного стрелка просто опрокидывает. Скорее всего, автомат лежал рядом, выпав из рук убитого Фреда, или же — что вполне в духе того времени — был вложен в руки трупа агентами, чтобы создать красивую картинку для прессы. Но Гуверу нужна была валькирия преступного мира, и он её получил. На следующий день газеты вышли с заголовками о «свирепой волчице», которая пала в бою, отстреливаясь до последнего патрона.

Агенты Бюро у тел Фреда и Аризоны Баркер в морге

Финальные титры для остальных

Смерть Мамаши и Фреда стала началом конца для всей банды. Гувер, почувствовав вкус крови, не собирался останавливаться. Его главной целью оставался Элвин Карпис — «Враг общества № 1».

Гувер лично арестовывает Карписа

Его взяли 1 мая 1936 года в Новом Орлеане. Это задержание стало бенефисом Гувера. Директор ФБР (да, уже ФБР — Бюро официально переименовали летом 1935 года), которого сенаторы постоянно попрекали тем, что он никогда лично никого не арестовывал, специально прилетел на место операции. Когда агенты окружили машину Карписа, Гувер пафосно подошёл и объявил об аресте. Правда, случился небольшой конфуз: никто из агентов в суматохе не захватил наручники. Пришлось связывать руки самому опасному преступнику Америки галстуком одного из сотрудников. Карпис, впрочем, не сопротивлялся. Он понимал, что игра окончена. Он признал себя виновным в похищении Хамма и получил пожизненное. Большую часть срока он провёл в Алькатрасе, где, по иронии судьбы, уже будучи в возрасте научился играть на гитаре у другого сидельца — Чарльза Мэнсона (правда, Карпис считал Мэнсона бездарностью). Он умер в 1979-м.

Пальцы Карписа с деформированными подушечками

Судьба остальных сыновей Баркер была не менее трагичной. Артур «Док» Баркер, сидевший в Алькатрасе, в 1939 году попытался бежать. Это была отчаянная и глупая попытка. Охрана заметила беглецов на берегу острова. Док отказался остановиться и получил пулю в голову.

Ллойд Баркер, тот самый, который мотал свой срок в Ливенворте и пропустил все приключения братьев и матери, вышел на свободу в 1938 году и попытался начать новую жизнь. Он работал менеджером на рынке в Денвере, служил в армии во время Второй мировой войны (поваром в лагере для военнопленных) и даже получил медаль за образцовую службу. Но семейное проклятие настигло и его. В 1949 году его застрелила собственная жена во время бытовой ссоры. Так закончилась история семейства Баркеров — не в перестрелке с полицией, а на кухне.

Джордж Баркер, тихий и незаметный отец семейства, пережил их всех. Он похоронил жену и сыновей в Оклахоме, рядом с Германом. На похороны Мамаши и Фреда не пришёл никто из «братвы», зато собралась толпа зевак, желающих посмотреть на гробы знаменитостей. Джордж умер в безвестности, так и не поняв, как его семья превратилась в национальный миф.

А миф продолжал жить своей жизнью, окончательно оторвавшись от реальности. Мамаша Баркер стала иконой поп-культуры. В 1960 году вышел фильм «Кровавое отродье Ма Баркер», в 1970-м — «Кровавая мама» с Шелли Уинтерс в главной роли, где героиня была показана как сексуально озабоченная садистка. Даже в «Утиных историях» появилась банда братьев Гавс (Beagle Boys), которыми заправляла властная Мамаша Гавс — прямая пародия на Кейт Баркер.

Братья Гавс и их Мамаша

Но, пожалуй, самым известным культурным памятником ей стал диско-хит группы Boney M. «Ma Baker» (букву «р» убрали для благозвучия). Весь мир танцевал под строчки «She was the meanest cat in old Chicago town» (Она была самой злобной кошкой в старом Чикаго), не подозревая, что реальная женщина, стоящая за этим образом, скорее всего, просто хотела, чтобы её сыновья были сыты и одеты, пусть даже ценой чужих жизней. Само собой, это не оправдание их делам, но только мать может любить безусловной любовью. Даже таких сыновей.

Гувер победил. Он уничтожил банду и переписал их историю, превратив трагедию неблагополучной семьи в комикс для взрослых. И в этом комиксе Мамаша Баркер навсегда осталась с дымящимся автоматом в руках, хотя на самом деле в её руках должен был быть пазл с картинкой счастливой жизни, который она так и не смогла собрать.

От норвежских фьордов до американской мечты

Тяжек удел крестьянской дочери. Брюнхильда Паульсдоттер Стёрсет, которой лишь предстояло стать грозой одиноких сердец и полновесных кошельков, знала это как никто другой. Сельбу, небольшая коммуна в сердце Норвегии, где она появилась на свет в холодном ноябре 1859 года, была краем суровых пейзажей и еще более суровых нравов. Жизнь здесь текла размеренно и предсказуемо, подчиняясь вековому ритму смены сезонов, церковных праздников и тяжелого крестьянского труда. Брюнхильда, младшая из восьми детей в семье каменотеса Пола Педерсена Стёрсета, с малых лет впитывала эту атмосферу, где бедность была нормой, а мечты редко простирались дальше соседнего фьорда. Она росла крепкой, рослой и, как отмечали немногие, кто обращал на нее внимание, не по-детски замкнутой девочкой с тяжелым, пронизывающим взглядом светлых глаз.

В официальных хрониках пора ее юности — сплошное белое пятно, череда непримечательных событий, типичных для дочери бедного фермера. Однако местный фольклор, жадный до драм и объяснений, сохранил одну историю, которая, будь она правдой, могла бы пролить свет на ту леденящую тьму, что поглотила ее душу. Рассказывают, будто в 1877 году на деревенских танцах юная и, по слухам, беременная Брюнхильда подверглась жестокому нападению. Некий мужчина из богатой семьи ударил ее ногой в живот, что привело к потере ребенка. По законам того времени и социального неравенства, преступник не понес никакого наказания. Легенда гласит, что именно тогда в девушке что-то сломалось или, наоборот, выковалось — холодная, звенящая ненависть к миру, особенно к мужскому его сословию, и циничное понимание, что справедливость не даруется, а берется силой. Документальных подтверждений этому инциденту нет, но люди, знавшие Брюнхильду позже, в один голос твердили, что ее физическая мощь и какая-то внутренняя ярость были поистине мужскими.

Молодая Брюнхильда

Как бы то ни было, к двадцати годам Норвегия стала для нее слишком тесной. Америка, страна безграничных возможностей, манила золотыми огнями обещаний, где предприимчивый человек, не обремененный знатным происхождением, мог вылепить свою судьбу собственными руками. В 1881 году, скопив немного денег и взяв билет на пароход, Брюнхильда отправилась за океан, оставив позади и фьорды, и призрак своего прошлого. Она американизировала свое громоздкое имя, превратившись в Белль — «милашку». Первой ее остановкой стал Чикаго, куда ранее перебралась ее старшая сестра Нелли.

Чикаго конца XIX века был бурлящим котлом, плавившим судьбы миллионов иммигрантов. Город, восставший из пепла великого пожара 1871 года, рос с неистовой скоростью, строил небоскребы и прокладывал железные дороги, но его блеск имел и оборотную, грязную сторону. Для молодой норвежки без образования и связей путь был один — в прислуги. Белль, женщина крупная и физически сильная, без труда находила работу в зажиточных домах, где молча и усердно драила полы, наблюдая за жизнью, которая, как ей казалось, принадлежала ей по праву. Она видела, как деньги решают все, как они даруют комфорт, уважение и, главное, власть. И она училась.

В 1884 году в ее жизни появился Мадс Дитлев Антон Сёренсен, еще один скандинавский иммигрант, работавший ночным сторожем. Он не был ни красив, ни богат, но у него была работа и, что важнее, американское гражданство. Для Белль он стал первой ступенью на пути к ее извращенной версии американской мечты. Они поженились, и Белль с головой окунулась в роль добропорядочной супруги. Вскоре у них открылась небольшая кондитерская лавка. Дела шли ни шатко ни валко, но это было их собственное предприятие, символ скромного успеха.

Именно тогда в семейной жизни Сёренсенов начали происходить странные и трагические события, неизменно приносившие финансовую выгоду. Сначала их лавка сгорела дотла. Белль и Мадс, предусмотрительно застраховавшие свой бизнес, получили кругленькую сумму, позволившую им купить новый дом. Затем начали умирать их дети. Из четверых рожденных или удочеренных (источники разнятся) детей — Кэролайн, Акселя, Миртл и Люси — двое, Кэролайн и Аксель, скончались в младенчестве. Официальной причиной смерти в обоих случаях был назван «острый колит» — диагноз расплывчатый и удобный, особенно когда симптомы, такие как сильные боли в животе и судороги, очень напоминали отравление. После смерти каждого ребенка Белль аккуратно получала страховые выплаты. Соседи шептались, но дальше подозрений дело не шло — детская смертность в те времена была удручающе высокой.

Апофеозом этой череды «несчастных случаев» стала смерть самого Мадса Сёренсена 30 июля 1900 года. По словам Белль, ее муж пришел домой после работы, жалуясь на сильную головную боль. Заботливая жена дала ему порошок хинина для облегчения страданий, и он лег отдохнуть. Через несколько часов он был мертв. Все произошло в удивительно удачный момент: у Мадса было две страховки жизни. Срок действия одной истекал именно в этот день, а вторая только что вступила в силу. Белль оказалась обладательницей полисов, действовавших одновременно всего один день.

Семейный врач, доктор Миккельсен, без лишних вопросов констатировал смерть от сердечной недостаточности. Однако родственники Мадса, знавшие о его крепком здоровье, были в ужасе. Они требовали расследования, подозревая, что Белль отравила мужа стрихнином. По их настоянию было проведено вскрытие, но к тому моменту тело уже было забальзамировано, и доказать что-либо оказалось невозможно. Коронер, возможно, не желая связываться со скандалом или поддавшись убеждениям безутешной вдовы, закрыл дело. Белль Сёренсен, облаченная в траур, положила в карман около 8500 долларов (более 300 000 в сегодняшнем эквиваленте) — сумму, способную изменить жизнь.

Для нее эти деньги стали ключом к новой главе. Чикаго с его любопытными соседями и подозрительными родственниками покойного мужа стал для молодой вдовы слишком тесен. Она жаждала уединения, места, где можно было бы действовать без лишних глаз. Ее выбор пал на городок Ла-Порт, штат Индиана, — тихое, патриархальное место, окруженное фермерскими угодьями, где жили преимущественно такие же, как она, иммигранты из Скандинавии и Германии. Здесь, на окраине города, она приобрела ферму площадью 42 акра с большим домом и несколькими хозяйственными постройками.

Переехав в Ла-Порт со своими оставшимися детьми, Миртл и Люси, и новорожденной дочерью Дженни (кто был ее отец мы доподлинно не знаем), Белль начала новую жизнь. Она предстала перед местным обществом как состоятельная и респектабельная вдова, ищущая покоя и возможности растить детей в здоровой сельской атмосфере. Никто и представить не мог, что эта солидная, властная женщина с тяжелой походкой и пронзительным взглядом превратит свою новую собственность в конвейер смерти, а живописные поля Индианы — в кладбище для десятков доверчивых мужчин. Фундамент ее кровавой империи был заложен. Деньги от страховок, пахнущие пожаром и формальдегидом, стали стартовым капиталом для предприятия, которое сделает имя Белль пока еще Сёренсен синонимом одного из самых чудовищных серийных убийств в истории Америки. Ферма ждала своих первых постояльцев.

Багровый рассвет в Ла-Порте

Ферма, которую Белль Сёренсен приобрела на окраине Ла-Порта, была на первый взгляд воплощением пасторальной американской идиллии. Просторный белый дом с верандой, крепкий красный амбар, сараи и свинарник — все это утопало в зелени сорока двух акров плодородной земли Индианы. Для соседей, в основном трудолюбивых немецких и скандинавских иммигрантов, новая владелица, вдова Сёренсен, казалась женщиной под стать своему хозяйству: основательной, крепко стоящей на ногах и не боящейся работы. Она была крупной, почти шести футов ростом (около 180 см), и весила более двухсот фунтов (за 90 кг), обладая силой, которой позавидовал бы иной мужчина. Ее манеры были деловитыми, речь — прямой, а взгляд светлых, холодных глаз проникал, казалось, в самую душу, заставляя собеседника чувствовать себя неуютно. Но вдова была состоятельна, ее дети — Миртл, Люси и маленькая Дженни — хорошо одеты, и она исправно посещала местную лютеранскую церковь. Общество Ла-Порта, ценящее порядок и достаток, приняло ее без особых вопросов. Никто не догадывался, что под личиной респектабельной фермерши скрывается хищник.

Ферма Белль

Покой вдовства, однако, не входил в долгосрочные планы Белль. Одинокая женщина с фермой и детьми была уязвима, а брак открывал новые финансовые горизонты. Вскоре после переезда она познакомилась с Питером Ганнессом, еще одним норвежцем, вдовцом, проживавшим по соседству. Питер был мягким, добродушным человеком, занимавшимся разведением свиней. Будучи вдовцом, он в одиночку воспитывал двух дочерей: свою родную, младенца, и старшую, приемную, Дженни Олсон. Для него состоятельная и энергичная вдова Сёренсен казалась настоящим подарком судьбы. Для Белль же Питер был идеальной мишенью: он был местным, имел хорошую репутацию и, что самое главное, владел собственностью и имел страховой полис. Их роман развивался стремительно, и 1 апреля 1902 года они поженились. Белль стала миссис Ганнесс, получив имя, под которым войдет в анналы криминалистики.

Семейное счастье, если оно и было, оказалось трагически коротким. Не прошло и недели после свадьбы, как одна из дочерей Питера, совсем еще младенец, скоропостижно скончалась на руках у своей новой мачехи. Причина смерти осталась невыясненной, но в маленьком городке, где все друг друга знали, эта внезапная смерть вызвала волну тихих пересудов. Сама Белль, казалось, была убита горем. А всего восемь месяцев спустя, в декабре того же года, трагедия обрушилась на семью с новой силой. Питер Ганнесс погиб при крайне странных обстоятельствах.

По версии Белль, она была на кухне, когда услышала глухой удар из кладовой. Прибежав, она обнаружила мужа лежащим на полу с раздробленным черепом. Над ним, на высокой полке, зияла пустота: якобы тяжелая мясорубка для приготовления колбас сорвалась вниз и упала прямо на голову несчастному Питеру. История выглядела настолько неправдоподобно, что даже местный коронер, привыкший к бытовым несчастным случаям, усомнился. Он созвал дознание. На слушаниях старшая дочь Питера, Дженни Олсон (не путать с дочерью Белль, Дженни Сёренсен), которую Белль отправила к соседям незадолго до «инцидента», дала путаные показания. Девочка рассказала, что видела, как мачеха возилась у полки, и что папа был рядом. Ее слова можно было истолковать по-разному, но в них сквозило детское недоумение и страх.

Белль же разыграла перед присяжными спектакль безутешного горя. Она рыдала, заламывала руки, рассказывала о своей безграничной любви к покойному мужу и о том, как она теперь осталась одна, беременная их общим ребенком (она действительно ждала сына, будущего Филиппа Ганнесса), с сиротами на руках. Ее выступление было настолько убедительным, а версия с мясорубкой, при всей ее дикости, настолько абсурдной, что поверить в злой умысел казалось невозможным. В конце концов, какая женщина способна на такое? Коронер и присяжные, поддавшись давлению общественной симпатии к безутешной вдове, вынесли вердикт: несчастный случай. Белль Ганнесс снова надела траур и вскоре получила страховую выплату за жизнь Питера в размере 3000 долларов.

Смерть второго мужа, похоже, стала для Белль поворотным моментом. Она поняла, что браки — дело хлопотное и долгое. Нужно было очаровывать, играть роль, ждать, а затем инсценировать несчастный случай, рискуя вызвать подозрения. Существовал куда более прямой и эффективный способ извлекать деньги из одиноких мужских сердец. Именно тогда, в тиши своей фермы, окруженная могилами своих жертв, Белль разработала простую и гениальную схему, которая сегодня получила бы название «кэтфишинг».

Белль Ганнесс и ее дети, 1904 год

Ее целевой аудиторией стали скандинавские иммигранты, разбросанные по всему Среднему Западу. Это были тысячи мужчин — фермеры, лесорубы, рабочие, — оторванные от родины, тоскующие по дому, языку и привычной еде. Многие из них годами копили деньги, мечтая купить землю, обзавестись семьей и пустить корни в новой стране. Они были одиноки, доверчивы и уязвимы. Для них Белль создала идеальный образ в газетных объявлениях, которые она начала размещать в норвежскоязычных изданиях, таких как чикагская газета «Skandinaven».

Текст объявлений был продуман до мелочей. «Личное. Состоятельная, привлекательная вдова, владелица большой фермы в одном из лучших районов округа Ла-Порт, Индиана, желает познакомиться с джентльменом скандинавского происхождения, обладающим хорошим характером, с целью вступления в брак. Тривиальным искателям приключений просьба не беспокоить. Ответы с рекомендациями приветствуются». В некоторых вариантах она добавляла, что ищет партнера, готового помочь ей с инвестициями в расширение фермы и погашением небольшой ипотеки. Образ, который она создавала, был невероятно притягателен: успешная, независимая, но при этом ищущая надежное мужское плечо женщина, предлагающая не просто брак, а партнерство, стабильность и уютный дом.

На ее приманку начали клевать. Со всей страны — из Миннесоты, Висконсина, Дакоты — в Ла-Порт потекли письма. Белль, обладавшая несомненным литературным талантом, вступала с кандидатами в оживленную переписку. Ее письма были полны тепла, сочувствия и обещаний. Она писала о своей прекрасной ферме, о будущей счастливой жизни, о том, как они вместе будут сидеть у камина долгими зимними вечерами. Она была искусным психологом, тонко играя на струнах одиночества и ностальгии. Когда она чувствовала, что «клиент» созрел, то переходила к главному. Она просила его продать все свое имущество, собрать все наличные деньги и приехать к ней. И самое важное — она убеждала его никому не говорить, куда он едет. «Пусть это будет наш маленький секрет, наш сюрприз для всех», — писала она, и мужчины, ослепленные мечтой, послушно выполняли ее указания.

Одним из первых, кто попался в эту паутину, был Джон Мо из Миннесоты. Он переписывался с Белль почти год, прежде чем продал свою ферму и прибыл в Ла-Порт с более чем тысячей долларов наличными. Соседи видели, как он несколько дней работал по хозяйству вместе с нанятым Белль батраком Рэем Ламфером. А потом Джон Мо просто исчез. На вопросы любопытных Белль отвечала, что он уехал так же внезапно, как и приехал, возможно, отправился дальше на запад.

За Мо последовали другие. Мужчины прибывали на станцию в Ла-Порте, нанимали экипаж до фермы Ганнесс, проводили там несколько дней или недель, а затем бесследно растворялись. Их багаж, одежда и, самое главное, их деньги оставались у Белль. Для сокрытия следов у нее была отработанная система. Тела она расчленяла в подвале, используя свои познания в мясницком деле, полученные на ферме Питера. Останки затем закапывались в свинарнике, на мусорной куче или просто в разных уголках обширного участка. Известь и рыхлая, перекопанная земля надежно скрывали ее тайны.

Рэй Ламфер

Вскоре у нее появился невольный помощник — уже упомянутый Рэй Ламфер. Ламфер был местным разнорабочим, которого Белль наняла для помощи по хозяйству. Он был человеком не слишком умным, но исполнительным и, по всей видимости, влюбленным в свою хозяйку. Он выполнял ее поручения, возил ее в город, копал ямы там, где она указывала, не задавая лишних вопросов. Он видел, как на ферму один за другим прибывают женихи, и видел, как они исчезают. Поначалу он, возможно, верил ее объяснениям, но со временем ревность и подозрения начали точить его душу. Он стал ее тенью, ее проблемой, капризным и все более требовательным любовником и соучастником, чье существование ставило под угрозу весь ее черный промысел. Конфликт между ними нарастал, и этот тикающий механизм однажды должен был взорваться, похоронив под обломками и ферму, и ее смертоносные секреты.

Женихи приезжают и остаются навсегда

К 1906 году ферма Белль Ганнесс превратилась в отлаженный и эффективный механизм по переработке человеческих жизней в наличные деньги. Газетные объявления, словно сирены, завлекали в ее сети все новых и новых одиноких скандинавов, а почтовый ящик в Ла-Порте исправно пополнялся письмами, полными надежд и фотографий в скромных рамках. Белль, достигшая вершин своего криминального мастерства, действовала с холодной расчетливостью и артистизмом. Она вела переписку одновременно с десятками мужчин, каждому создавая иллюзию уникальности их связи, каждому обещая тихую гавань и семейное счастье. Ее дни были расписаны по минутам: утром — работа по хозяйству и забота о детях, днем — написание проникновенных писем, а ночами, когда очередной «жених» прибывал на ферму, — кровавая работа в подвале.

Жизнь в Ла-Порте текла своим чередом. Соседи видели, как к вдове Ганнесс то и дело приезжают солидные мужчины, которые помогали ей по хозяйству, чинили забор или работали в поле. Их появление никого не удивляло — все знали, что вдова ищет нового мужа. Удивляло другое: никто из них не задерживался надолго. Они исчезали так же внезапно, как и появлялись, не попрощавшись и не оставив следа. Белль на все вопросы отвечала с обезоруживающей простотой: «Не сошлись характерами», «Он уехал в Сент-Луис искать работу получше», «Оказался не тем, за кого себя выдавал». Ее репутация деловой и несколько эксцентричной женщины работала на нее. В конце концов, это было ее дело, кого принимать и кого выпроваживать. Тем временем свинарник на ее ферме становился все более рыхлым и перекопанным, а банковский счет Белль в Первом национальном банке Ла-Порта неуклонно рос.

Одной из ее жертв в этот период стал Оле Будсберг, вдовец из Висконсина. Он приехал на ферму Ганнесс, продав свое имущество и привезя с собой несколько тысяч долларов. После его исчезновения Белль появилась в банке с его долговыми расписками и правами на собственность, заявив, что выкупила его долю. В другой раз она привезла в город двух великолепных лошадей, принадлежавших очередному пропавшему жениху, и выгодно продала их. Она не гнушалась ничем: забирала не только деньги, но и часы, одежду, дорожные сундуки, которые потом сжигала в печи. Ее жадность была безграничной, а цинизм — абсолютным.

Однако как-то раз Белль жестоко просчиталась, и просчет этот был связан с человеком по имени Эндрю Хельгелейн, фермером из Южной Дакоты. Эндрю был именно тем, на кого была рассчитана ее приманка: немолодой, одинокий, трудолюбивый норвежец, скопивший за годы тяжелого труда приличную сумму. Их переписка, позже найденная и ставшая одним из ключевых доказательств ее вины, является памятником человеческой доверчивости и дьявольской манипуляции. Белль писала Эндрю самые нежные и страстные письма. «Я мечтаю о тебе денно и нощно, — писала она. — Когда ты приедешь, мы будем самыми счастливыми людьми на свете. Твоя голова будет покоиться на моей груди, и ничто в мире не сможет нас разлучить».

Она тонко обрабатывала его, постепенно подводя к главной цели. Когда Эндрю начал колебаться, стоит ли ему продавать все и срываться с насиженного места, Белль перешла в наступление. «Я не могу понять, почему ты медлишь, — упрекала она его в одном из писем. — Неужели ты не доверяешь своей Белль? Все мои женихи, все, кто писал мне, готовы приехать немедленно. Но я выбрала тебя, мой дорогой Эндрю. Если ты не приедешь, мне придется выбрать другого, потому что я не могу больше оставаться одна». Она давила на его мужское самолюбие, рисовала картины ревности, заставляя его бояться упустить свой шанс. И Эндрю сдался.

В январе 1908 года он снял со своего банковского счета почти 3000 долларов, сказал соседям, что едет в Индиану жениться на богатой вдове, и отправился в Ла-Порт. Это был его последний путь. Он прибыл на ферму, и, как и десятки других до него, вскоре исчез. Но Эндрю совершил одну вещь, которую не делали другие: он подробно рассказывал о своих планах брату, Асле Хельгелейну. Братья были очень близки, и когда письма от Эндрю внезапно прекратились, Асле забил тревогу.

Он написал Белль Ганнесс, вежливо интересуясь, куда мог пропасть его брат. Ответ Белль был шедевром изворотливости. Она писала, что Эндрю действительно гостил у нее, но однажды, забрав свои вещи, уехал, возможно, в Чикаго или даже обратно в Норвегию. Она выражала свое глубокое разочарование и сочувствие Асле. Но Асле не поверил. Он знал своего брата — тот не был человеком, способным на такие внезапные и необъяснимые поступки. Он продолжал писать, его тон становился все более настойчивым.

Белль поняла, что имеет дело с опасным противником. Она сменила тактику, попытавшись запугать Асле. «Вы ищете своего брата не там, где следует, — писала она с плохо скрываемой угрозой. — У меня есть связи, и я могу нанять детективов, которые найдут его. Но если вы будете продолжать беспокоить меня своими подозрениями, я подам на вас в суд за клевету». Но Асле Хельгелейн был сделан из другого теста. Он не испугался. В своем последнем письме он сообщил Белль, что как только сойдет снег, он лично приедет в Ла-Порт и, если понадобится, перекопает всю ее ферму, но найдет брата — живого или мертвого.

Для Белль это письмо прозвучало как похоронный колокол. Она поняла, что ее игра окончена. Настойчивость Асле рано или поздно привлечет внимание властей, и тогда раскопки на ее ферме станут неизбежными. А то, что скрывала земля в ее свинарнике, не должно было увидеть света дня.

Ситуацию усугубляли ее все более натянутые отношения с Рэем Ламфером. Рэй, ее разнорабочий и любовник, превратился из покорного помощника в ревнивого и требовательного соглядатая. Он видел поток женихов, видел, как они исчезают, и догадывался о страшной правде. Его молчание Белль покупала деньгами и обещаниями, но он хотел большего — он хотел быть единственным мужчиной в ее жизни. Его ревность становилась невыносимой, он устраивал сцены, угрожал. Белль понимала, что Ламфер — это бомба с часовым механизмом. Он слишком много знал и был слишком нестабилен. В начале 1908 года она уволила его, но он не ушел. Он продолжал слоняться вокруг фермы, наблюдая за ней, и их отношения переросли в открытую вражду. Белль даже подала на него в суд, обвинив в посягательстве на ее собственность и угрозах, и добилась постановления, запрещавшего ему приближаться к ферме.

Кольцо вокруг «адской невесты» сжималось. С одной стороны — неумолимый брат одной из ее жертв, обещавший приехать с лопатой. С другой — бывший любовник, знающий ее секреты и горящий жаждой мести. Ее финансовая империя, построенная на костях десятков мужчин, вот-вот должна была рухнуть. Белль Ганнесс, загнанная в угол, начала готовить свой последний, самый грандиозный спектакль. Ей нужен был выход, способ исчезнуть, инсценировать собственную смерть и забрать с собой все свои кровавые деньги. И она нашла его в огне.

Огненный финал

Весна 1908 года в Ла-Порте была тревожной. Угроза со стороны Асле Хельгелейна и непредсказуемое поведение Рэя Ламфера заставили Белль Ганнесс действовать быстро и решительно. Она начала финальные приготовления к своему исчезновению, обставляя их с юридической скрупулезностью и показной паникой. За несколько дней до роковых событий она посетила своего адвоката, М. Э. Леланга, в городе. С видом женщины, доведенной до отчаяния, она заявила, что боится за свою жизнь. По ее словам, Рэй Ламфер, ее бывший батрак, преследовал ее и угрожал сжечь ее дом вместе с ней и ее детьми. Она настаивала на составлении завещания, в котором все ее имущество отходило ее детям, а в случае их гибели — сиротскому приюту. Адвокат, видя ее неподдельный, как ему казалось, ужас, выполнил ее просьбу. Этим визитом Белль убивала двух зайцев: создавала себе образ жертвы и официально документировала угрозы со стороны Ламфера, заранее назначая его виновным в том, что должно было произойти.

Одновременно она приводила в порядок свои финансовые дела. Белль методично снимала крупные суммы со своих счетов в нескольких банках. Она закрывала вклады, обналичивала чеки, превращая свои кровавые накопления в тугой сверток банкнот, который легко можно было унести с собой. Банковские клерки позже вспоминали ее деловитость и спокойствие, которые разительно контрастировали с той паникой, что она демонстрировала в кабинете адвоката. Она действовала как хладнокровный стратег, просчитывающий каждый шаг своего отступления.

Последним штрихом в ее плане стало таинственное письмо, отправленное в женскую тюрьму штата Индиана. В нем она якобы искала информацию о женщине, недавно освободившейся оттуда, которая могла бы подойти на роль экономки. Позже следователи предположат, что Белль искала не помощницу по хозяйству, а жертву — женщину примерно ее роста и комплекции, одинокую, чьего исчезновения никто не заметит. Идеальную кандидатку для роли собственного трупа. Нашла ли она такую женщину, или же на эту роль была уготована другая, уже находившаяся на ферме, — этот вопрос так и останется одной из главных загадок дела.

Развязка наступила в ночь на 28 апреля 1908 года. Глубокой безлунной ночью небо над Ла-Портом озарилось зловещим багровым заревом. Ферма семейства Ганнесс пылала. Огонь, раздуваемый ветром, с неистовой яростью пожирал деревянный дом. Пламя вырывалось из окон, охватывая крышу, которая вскоре рухнула с оглушительным треском, подняв в ночное небо столб искр и пепла. Соседи, разбуженные треском и жаром, бросились на помощь, но было уже поздно. Дом превратился в ревущий огненный ад, подойти к которому было невозможно. Все, что оставалось делать, — это беспомощно смотреть, как пламя довершает свое дело.

Когда на рассвете пожар утих, на месте большого фермерского дома осталось лишь дымящееся пепелище. Прибывший на место шериф Смазер и его помощники начали разгребать завалы. Картина, открывшаяся их глазам, была ужасающей. В подвале, под обломками пианино и обгоревшими балками, они обнаружили четыре тела. Три из них были детскими, их без труда опознали как останки Миртл, Люси и Филиппа Ганнессов — детей, проживавших с Белль на тот момент. Четвертое тело принадлежало взрослой женщине. Оно было страшно изуродовано огнем и, что самое главное, у него отсутствовала голова.

Новость о трагедии мгновенно облетела город. Все были уверены, что обезглавленное тело принадлежит несчастной вдове Белль Ганнесс, погибшей вместе со своими детьми от руки безумного поджигателя. Подозрение немедленно пало на Рэя Ламфера. Его угрозы, о которых Белль так предусмотрительно всем рассказала, теперь звучали как прямое признание. Ламфера арестовали в тот же день. Он вел себя странно: то отрицал свою вину, то бормотал что-то бессвязное о том, что Белль сама все подстроила. Его слова никто не принимал всерьез, считая их жалкой попыткой выгородить себя. Для общества Ла-Порта картина была ясна: ревнивый любовник отомстил своей бывшей хозяйке самым жестоким образом.

Однако вскоре в этой, казалось бы, ясной истории начали появляться несостыковки. Во-первых, при тщательном осмотре пепелища так и не удалось найти череп, который должен был принадлежать обезглавленному телу. Во-вторых, местный дантист, доктор Ира П. Нортон, заявил, что незадолго до пожара делал для Белль Ганнесс несколько золотых коронок и мост. Он был готов поклясться, что сможет опознать свою работу. Но тщательный просев пепла не дал никаких результатов — ни одной золотой коронки, ни одного фрагмента зубного протеза найдено не было.

И тут на сцене появился Асле Хельгелейн. Узнав из газет о пожаре и гибели Белль, он немедленно приехал в Ла-Порт из Южной Дакоты. Он не верил в смерть женщины, обманувшей его брата. Он пришел к шерифу Смазеру и, развернув пачку писем от Белль, рассказал историю своего брата Эндрю, который приехал на эту ферму с тремя тысячами долларов и бесследно исчез. Асле был убежден, что Белль инсценировала свою смерть и сбежала с деньгами, а его брат похоронен где-то на территории фермы. Он требовал начать раскопки.

Шериф поначалу отнесся к его словам скептически. История звучала как бред человека, обезумевшего от горя. Но Асле был настойчив. Он нанял за свой счет несколько человек и заявил, что начнет копать сам, с разрешения властей или без него. Под этим давлением и учитывая странные обстоятельства, связанные с обезглавленным телом, шериф нехотя дал согласие.

3 мая 1908 года, под пристальными взглядами зевак, собравшихся у ограды фермы, Асле Хельгелейн и несколько нанятых им рабочих вонзили лопаты в землю. Свое внимание они сосредоточили на самом подозрительном участке — загоне для свиней, который был весь изрыт и покрыт кучами мусора. Почва здесь была мягкой и рыхлой. И очень скоро первая же лопата наткнулась на что-то мягкое, завернутое в мешковину. Когда мешок развернули, толпа ахнула. Внутри находились расчлененные останки человека. Это было тело Эндрю Хельгелейна. Асле опознал брата по одежде и остаткам рыжеватой бороды.

Эта страшная находка стала лишь началом. Земля фермы Ганнесс, словно нехотя, начала выдавать свои мрачные секреты. В течение следующих нескольких дней один за другим из-под слоя мусора и навоза извлекали мешки с человеческими останками. Мужские тела, женские, детские. Среди них были найдены и останки падчерицы Белль, Дженни Олсон, которую все считали уехавшей в колледж несколько лет назад. Некоторые были почти целыми, от других остались лишь фрагменты. Воздух наполнился тошнотворным запахом разложения. Шериф Смазер, осознав масштаб происходящего, вызвал подкрепление. Ферма Ганнесс превратилась в место паломничества для журналистов и просто любопытных со всей страны.

Расследование на ферме Белль

Стало очевидно, что обезглавленное тело в подвале — это не Белль Ганнесс, а лишь одна из ее многочисленных жертв, подброшенная в огонь для отвода глаз. Сама же «адская невеста», серийная убийца, скорее всего, была уже далеко. Она провернула свою последнюю, самую дерзкую аферу, оставив после себя пепелище, кладбище в свинарнике и вопрос: кто она, эта женщина, и где она теперь? Суд над Рэем Ламфером из дела о простом поджоге превращался в процесс, который должен был пролить свет на одну из самых мрачных страниц криминальной истории Америки.

Призрак с фермы

Раскопки на ферме семьи Ганнесс превратили тихий Ла-Порт в центр всеамериканского безумия. Газетчики со всей страны слетелись на «ферму ужасов», как ее окрестила пресса, и каждый день на первых полосах появлялись все новые подробности. Число найденных тел росло: пять, восемь, десять… Точный подсчет был затруднен, так как многие останки были расчленены и перемешаны. Власти официально идентифицировали двенадцать жертв, но по неофициальным оценкам, основанным на количестве найденных фрагментов, число убитых могло достигать сорока человек. Ферма стала жутким туристическим объектом: предприимчивые местные жители продавали билеты на право поглазеть на раскопки, а из Чикаго ходили специальные поезда для желающих увидеть «логово людоедки».

На фоне этого медийного цирка разворачивалась главная юридическая драма: суд над Рэем Ламфером. Ему были предъявлены обвинения в поджоге и убийстве. Процесс, начавшийся в ноябре 1908 года, стал настоящим спектаклем. Обвинение рисовало картину жестокой мести: Ламфер, отвергнутый и униженный, сжег свою бывшую возлюбленную и ее детей. Главным козырем прокурора были предсмертные угрозы Рэя, о которых так предусмотрительно позаботилась сама Белль.

Однако защита, возглавляемая проницательным адвокатом Уорти, избрала совершенно иную тактику. Они не пытались отрицать, что Ламфер был замешан в событиях той ночи. Вместо этого они утверждали, что он был не убийцей, а всего лишь пешкой в гениальной игре Белль Ганнесс. По их версии, Белль не погибла в огне. Она спланировала все от начала и до конца: убила подставную жертву, подбросила ее тело в дом, а затем, с помощью Ламфера, устроила пожар и скрылась с деньгами.

Ключевым моментом судебного разбирательства стал вопрос об идентификации обезглавленного тела. Защита привела в суд целую группу свидетелей — друзей и знакомых Белль, — которые под присягой заявили, что найденное тело значительно меньше и стройнее, чем была массивная и грузная Белль Ганнесс. Измерения, проведенные на останках, подтверждали их слова: тело было как минимум на несколько дюймов короче и на 50-60 фунтов легче, чем хозяйка фермы. Отсутствие зубов, которые могли бы стать решающим доказательством, также играло на руку защите. Адвокат Уорти прямо заявил: «Белль Ганнесс жива. Она где-то там, смеется над нами, пока мы судим этого несчастного, одураченного ею человека».

Несмотря на все эти доводы, присяжные оказались в замешательстве. С одной стороны, доказательства того, что тело не принадлежало Белль, были весомыми. С другой — причастность Ламфера к поджогу была очевидна. В итоге был вынесен компромиссный вердикт. Рэя Ламфера признали виновным в поджоге, но оправдали по обвинению в убийстве. Это решение, по сути, означало, что суд косвенно признал: убийства не было, потому что Белль Ганнесс, скорее всего, жива. Ламфера приговорили к двадцати годам тюремного заключения.

За решеткой Рэй Ламфер прожил недолго. Его здоровье, подорванное стрессом и, как выяснилось, туберкулезом, быстро ухудшалось. Чувствуя приближение смерти, он решил рассказать все, что знал. В 1909 году он сделал предсмертное признание в присутствии своего сокамерника и священника. Его рассказ подтвердил самые смелые предположения защиты и всей Америки.

Ламфер поведал, что Белль действительно все спланировала. За несколько недель до пожара она привезла на ферму из Чикаго женщину, представив ее как свою дальнюю родственницу, которая будет помогать по хозяйству. Именно эту безымянную женщину Белль убила, отравив стрихнином, а затем обезглавила. Голову она утяжелила камнями и утопила в болоте. В ночь пожара, по словам Ламфера, он помог Белль переодеться в мужскую одежду, а затем отвез ее на станцию, где она села на поезд, уходящий на восток. Он утверждал, что она забрала с собой саквояж, набитый деньгами, — по его оценкам, там было не меньше 250 тысяч долларов (астрономическая сумма по тем временам, эквивалентная многим миллионам сегодня). Он поджег дом уже после ее отъезда, чтобы завершить инсценировку.

Признание Ламфера, опубликованное после его смерти в 1910 году, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Оно дало официальный старт общенациональной охоте на Белль Ганнесс. Ее фотографии были разосланы во все полицейские участки страны. Легенда о «фермерше-людоедке» обросла новыми, фантастическими подробностями. Она стала американским призраком, неуловимой и вездесущей тенью.

В последующие годы сообщения о том, что Белль Ганнесс видели в разных частях страны, появлялись с завидной регулярностью. Ее «опознавали» в Чикаго, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Сан-Франциско. Каждая состоятельная женщина скандинавской внешности, ведущая уединенный образ жизни, рисковала попасть под подозрение. Одной из самых известных «двойников» стала некая Эстер Карлсон, арестованная в Лос-Анджелесе в 1931 году по обвинению в отравлении мужчины ради денег. Она была поразительно похожа на Белль и, более того, умерла в тюрьме, не дождавшись суда. Многие были уверены, что это и есть постаревшая Ганнесс, но доказать это так и не удалось.

Шли годы, но тайна исчезновения Белль Ганнесс так и не была раскрыта. Она растворилась на просторах Америки, забрав с собой свои кровавые деньги и секреты. Осталась лишь ее страшная слава и ферма в Ла-Порте, ставшая символом невообразимой жестокости, скрытой под маской обыденности. История Белль Ганнесс — это мрачная притча о темной стороне американской мечты, о том, как погоня за деньгами может превратить человека в монстра.