Авторские переводы А. Свистунова

Происхождение у меня, правда, незавидное (дьявольское! позорное! зловредное!). Но нельзя взваливать вину на мои кошачьи плечи. Однажды мать гуляла по лесу и встретила красивого господина с языком, способным раздвинуть бёдра самой Лукреции. (Лестью.) Да, я уверен, они поняли, что я имел в виду.

Если бы он был всего лишь красивым господином, я бы сейчас не рассказывал вам эту историю. Но мать мельком увидела его отражение в ручье, возле которого они стояли, и оно открыло ей его истинную сущность (он был демоном. плохим. злым).

Не то чтобы мать смутило, что он демон. Напротив, её это весьма возбуждало (во всяком случае, так нам потом рассказывал отец). Они занялись любовью на берегу реки, и я (я, я, я, мы) стал результатом этого недолгого соития. Когда мы стали достаточно известны, чтобы о нас пошли сплетни, кое-кто говорил, будто мать вожделела собственного брата и заключила сделку с демоном, чтобы добиться любви брата (сущая чепуха!). Это нелепо. У матери был только один брат, и на тринадцатом году жизни он умер от кашля. (Она переспала с отцом, потому что сама этого хотела.)

Простите за постоянные перебивки. Моя натура разделена (она у нас общая). Голова и шея у меня как у какой-то огромной змеи, и большую часть времени мой холодный змеиный мозг управляет всем моим существом. Но плечи и туловище у меня как у леопарда (надменного), круп — как у льва (тщеславного), а вместо ступней — копыта оленя (пугливого). Полного согласия между моими разнородными частями не бывает, но мы вполне справляемся (верно, верно, верно, мы очень мудры, хитры и отважны).

Мою (нашу) — хорошо, нашу — мать выдало её адское пристрастие, когда мы родились. Ей и в голову не пришло скрывать беременность, хотя мужа у неё явно не было (глупышка!). Да, с этим суждением я соглашусь. Итак, я — мы, прошу прощения, — родились с голосом, похожим на лай целой своры гончих (иронично). Да, иронично. К счастью, повитухи при виде нас так опешили, что не убили меня (нас), и я — мы — добрались до лесного убежища на дрожащих львиных и леопардовых лапах с оленьими копытами.

Мать сожгли на костре (скверная смерть). Простите меня, если мы бесстрастны: это в нас от змеи. К тому же мы никогда не знали мать. Я — змеиная голова, я — узнал обо всём этом много позже.

Мы прокрались в лес, где чувствовали себя как дома и нашли убежище (ненадолго). Мы любили тихие леса, мирные холмы и не встречали ни души. Потом пришли охотники.

Весть о нашем рождении распространилась по округе, и охотники не заставили себя ждать. Признаём, некоторые имели все основания сердиться на нас (мы быстро полюбили овец и свиней). Другие хотели славы, которую принесла бы им наша смерть (тщеславные негодяи!), третьи считали себя добродетельными и собирались избавить землю от нашего зла (напыщенные сопляки!). Мы хитры, и ускользали от охотников — точнее, это делали леопард и олень в нас (хлопотное дело! одиноко). Да, было немного одиноко, но мы предпочитаем уединённую жизнь.

(Однажды мы встретили отца.) Да, так и было. Он оказался довольно приятным, хоть и изворотливым, двуличным. Желание жить спокойно — единственное, в чём мы все согласны (да, покой. тишина и неподвижность). Отец предпочитает устраивать переполох. Он навестил нас лишь потому, что в то время за нами гнался сэр Пелинор и отцу захотелось с ним поиграть.

Пелинор был самым настойчивым из множества наших преследователей. По меркам Камелота, величайшего королевства в мире, рыцарем он был посредственным. Побуждения у него были добрые (неплохой боец. честный. добрый). Любое другое королевство сочло бы за удачу заполучить его на службу.

Но не Камелот. При короле Артуре Камелот изобиловал великими людьми. Сам король (самый доблестный во всей стране!), волшебник Мерлин (несравненный мудрец) и рыцари Круглого стола. Среди них был сэр Борс, обладавший силой десятерых мужчин, сэр Гавейн (хитрец!), чья плутовская натура скрывала очень отважное и честное сердце, сэр Галахад, чистый и благородный (на наш взгляд, слегка самодовольный праведник). И ещё многие, многие другие.

(Например, сэр Ланселот.) Тьфу, зачем ты вечно вспоминаешь Ланселота? Лев во мне его обожал, но я, змея, воспринимаю всё иначе, и мои чёрные немигающие глаза не видели в нём ничего, кроме необыкновенной красоты и высокомерия. К тому же он был падок на чужое (жадный. себялюбивый). Покажите ему женщину с кольцом на безымянном пальце левой руки — и он не успокоится, пока не уложит её в постель.

Но вернёмся к сэру Пелинору. Он взялся выследить и убить нас — отчасти чтобы показать свою рыцарскую доблесть, отчасти потому, что мы ели чужих овец (отменная баранина). Овцы принадлежали бедному пастуху, и их потеря не обеспокоила бы большинство рыцарей Камелота: много ли славы добудешь, гоняясь за похитителями баранины.

Но Пелинор был добр к крестьянам, нищим, сиротам и им подобным (сострадательный. легко разжалобить). Когда пастух пришёл просить о помощи, Пелинор вызвался помочь, и Артур согласился. Король, по-видимому, предложил Ланселоту сопровождать Пелинора, но Ланселот уже пообещал королеве Гвиневере сопроводить её в гости к королю и королеве Оркнейским.

(И хорошо, иначе мы бы сейчас не рассказывали эту историю.) Да, да, я к этому и веду. Надо признать, Пелинор прекрасно знал лес и был отличным следопытом. Стоило ему напасть на наш след, как нам пришлось спасаться бегством. Убийство Пелинора исключалось, хотя леопарду в нас очень хотелось вырвать ему глотку (прыгнуть, схватить, сомкнуть челюсти — и всё). Да, но убийство рыцаря Камелота навлекло бы на нашу змеиную голову всех остальных рыцарей, и покоя мы бы уже никогда не знали (верно, наша змеиная голова мудра).

Так продолжалось недели две. Мы всё время опережали Пелинора на шаг, но не больше. А он был упорен, решителен, неумолим в своей погоне. На кону стояла его рыцарская честь.

Когда нас нашёл отец, мы уже порядком измучились и приуныли. (Поначалу мы не знали, что это отец.) Видите ли, он принял облик раненой оленихи. Мы попытались откусить от неё кусок, а она тут же обернулась красивым мужчиной, который стукнул нас по морде (так нечестно. бесчестно). Это был отец, разумеется, он жульничал. А теперь помолчите немного и дайте мне продолжить (прости. продолжай).

Спасибо. Отец на одном дыхании представился и объяснил, чего хочет. Он хотел совратить Пелинора, чтобы испытать свои силы. Мы спросили, почему он не выбрал для этого на редкость добродетельного и доблестного Галахада, если ищет настоящего испытания. Отец объяснил, но мы не вполне поняли. (Он сказал, что фанатик одинаково легко цепляется за любой из двух полюсов нравственности, и перевести его с одного на другой не составляет большого труда.) Это было наше оленье «я». Обычно оно молчит, но, похоже, понимает куда больше остальных наших частей.

Но вернёмся к отцу. Он считал, что Пелинор станет достойным испытанием, поскольку столь порядочных людей труднее склонить ко злу, чем большинство прочих. И сказал, что, если мы поможем, он позаботится о том, чтобы Пелинор больше нас не преследовал.

Разумеется, у нас были сомнения. В отце было что-то жутковатое. (Дело было в глазах.) Именно. Его глаза смотрели мимо тебя, словно ты отвлекал его от чего-то гораздо более важного. (Но выбор у нас был уже невелик.)

Так что мы, разумеется, согласились сделать всё, как велит отец.

Если теперь оглянуться назад, мы, пожалуй, ничуть не мудрее матери.

***

Отец сообщил, что нам нужна приманка, чтобы заманить Пелинора. Не овцы — отец всегда любил играть по-крупному.

Мы отправились в ближайшую деревню и схватили ребёнка, как велел отец. Маленькую девочку с чёрными волосами и веснушками на носу. (Деревенские женщины чуть нас не убили.) Да, эти женщины внушали страх. Мы (по глупости) решили, что опаснее всего будут грубые парни, дравшиеся на деревенской лужайке, но те при виде нас закричали и разбежались (безвольные слабаки!).

Деревенские женщины были куда менее кроткими. Они гнались за нами до самого леса, крича, что отомстят, и размахивая ножами и мётлами. Среди деревьев нам удалось от них оторваться. (Отца это позабавило.) Да, ему было очень смешно, и тут мы впервые усомнились в его плане.

Мы не причинили девочке вреда. Мы только хотели использовать её как приманку — вернее, этого хотел отец. Он велел нам ждать, пока не вернётся с Пелинором. Мы свернулись вокруг неё кольцом, чтобы она не убежала, и стали ждать.

Ожидание утомляло. (Её всхлипывания были очень неприятны.) Это правда. Нам не хотелось никому вредить, на самом деле не хотелось. Мы лишь хотели жить спокойно и не вполне понимали, как похищение этого ребёнка поможет нам добиться желаемого. (Отец обещал. Мы всё время себе это повторяли.) Так и было, пока кто-то — думаю, наше оленье «я» — не заметил, что отец демон, а потому его слову нельзя доверять.

Думаю, именно тогда мы решили больше не ждать, а пойти и узнать, что именно затеял отец.

Пришлось ещё немного подождать, пока девочка выплачется. Мы пробовали с ней заговорить, но она лишь плакала ещё громче (наш голос не успокаивает). Наконец она выбилась из сил и перестала всхлипывать, а мы сказали, что не желаем ей зла и, если она будет вести себя тихо, мы пойдём осмотримся.

Так мы и пошли. Девочка ехала у нас на спине и выглядела гораздо веселее. Нам понадобилось некоторое время, чтобы найти отца, но леопард в нас — превосходный следопыт (даже демон оставляет едва заметные следы). Мы нашли отца внутри круга из вертикально поставленных камней. Он вёл напряжённый разговор с Пелинором. Тот был бледен и выглядел решительным.

Мы с девочкой молча всматривались в происходящее из-за одного из огромных камней, устремлённых к небу.

— Это единственный выход, — мурлыкал отец, быстро пробегая взглядом по Пелинору сверху вниз и обратно, словно хотел его проглотить. — Зверь Рыкающий безмерно коварен. Ребёнок наверняка погибнет, если ты не согласишься на мои условия. Твоя служба, всё твоё существо — в обмен на возвращение ребёнка целым и невредимым и силу, с которой ты сможешь убить Зверя.

Мы видели, что Пелинор колеблется. (Мудрый человек.) Но нас слова отца озадачили. Мы договаривались не об этом. И что такое Зверь Рыкающий?

— Что такое Зверь Рыкающий? — прошептали мы — вернее, издали то, что при нашем голосе сходит за шёпот. Повезло, что отец не услышал.

А девочка услышала.

— По-моему, он о тебе, — прошипела она мне туда, где было бы ухо, не будь у меня змеиной головы.

Моему обычно быстрому уму понадобилось несколько мгновений, чтобы понять её слова, но, как только они проникли сквозь туман отцовского обмана, я пришёл в ярость. То есть мы пришли в ярость. Лев и леопард в нас ревели от ярости, и даже наше робкое оленье «я» было полно гнева и жаждало броситься на отца, опустив рога (будь у нас рога).

— Иди с нами! — сказали мы девочке и широким шагом вышли из укрытия.

— Отец! — взревели мы. — Ты, вероломный негодяй!

Выражение отцовского лица — о, мы будем помнить его до самой смерти! Бесподобная смесь возмущения, потрясения и неподдельной досады. Пелинор стал белым как соль, но всё же обнажил меч.

— Ты сказал, что, если мы заманим Пелинора, ты с ним разберёшься и дашь нам жить спокойно! О том, что нас убьют, ты ничего не говорил! — закричали мы. Разумеется, отец ничуть не смутился. Он оправился от потрясения и лишь ухмыльнулся.

Пелинор держался поблизости, и его взгляд перескакивал с отца на нас. Мы быстро поняли, что он медлит лишь от неожиданности, и чем скорее мы займём его мысли чем-то другим, тем лучше. Мы повернулись к девочке.

— Беги к рыцарю! — сказали мы, и она побежала.

— Забери девочку! — рявкнули мы Пелинору, и, к его чести, он подхватил её и побежал к опушке. (Когда мы это сделали, отец рассердился.)

Да, он был страшно взбешён. Он звал Пелинора назад, крича, что только он может дать ему силу убить Зверя Рыкающего, но Пелинор не обращал на него внимания (разумный человек). Тогда отец обрушил гнев на нас, и мы ощутили на себе весь жар демонической ярости.

Впервые мы мельком увидели его истинный облик.

(Не просите нас его описывать!) Тише! Его облик всё равно невозможно было описать как следует. Он не был ни величественным, ни страшным, ни даже неестественным. Можем лишь сказать, что это был дряхлый, немощный, изголодавшийся заморыш. (О чём только думала мать?) Возможно, при встрече с матерью он выглядел получше. Но нам предстала человеческая фигура, искривлённая страданиями, измождённая и жалкая, а за её спиной колыхались несколько разрозненных, растрёпанных перьев.

(Но сильный. Очень, очень сильный.) Да, при всей своей жалкой наружности отец был демоном и повелевал силами ада.

(К счастью, мы и сами наполовину демоны.) Да, думаю, отец об этом забыл. И вот мы с ним сцепились среди камней.

По сей день все четыре наших «я» мало что могут вспомнить об этой схватке. В моём змеином сознании это мешанина образов, режущей боли и всплесков торжества, когда нам удаётся нанести удар (кусаем отца за ногу, бьём его лапой, он полосует когтями наш бок сверху вниз, кровь — не уверены, чья, наш голос, его вопли, всё вперемешку). Мы не помним, как получилось, что мы лежали на земле, совершенно обессиленные. При каждом движении в нас будто вонзались ножи. Но помним, как над нами стоял отец, взбешённый, готовый нанести смертельный удар.

И помним, как Пелинор бросился на отца, оттеснил его и ударом меча отрубил ему левую кисть.

Дальше помним лишь отцовский вой от боли, звук, похожий на удар грома, и исчезновение отца (в душе он трус). Потом — темнота.

***

Придя в себя, мы увидели сэра Пелинора и девочку: они пристально смотрели на нас сверху. Пелинор всё ещё держал обнажённый меч, но, пока мы были без сознания, не пустил его в ход (благородно. глупо. и то и другое).

— Если собираешься нас убить, пожалуйста, сделай это быстро, — простонали мы.

— Не убивайте его! — пискнула девочка. — Это хорошее чудовище.

Пелинор застонал, устало потирая глаза.

— Никогда мне тут во всём не разобраться, — проворчал он.

Но, в конце концов, он разобрался, и результат даже в какой-то мере устроил его (нас). Пелинор попросил рассказать всё, и мы объяснили, что хотели покоя, встретили отца и заключили с ним (неразумную) сделку. Он сердился, что мы похитили девочку (Марджери). Да, Марджери, и мы признали, что поступили дурно, но не причинили ей вреда и не собирались этого делать (вопреки тому, что утверждал отец).

Словом, мы убедили Пелинора, что, несмотря на наше происхождение и недавние поступки, мы не злое существо (просто немного… проблемное). И он признал, что, хотя мы и воровали овец, по-настоящему никому не навредили. (И мы избавили его от необходимости продать душу. Он был очень за это благодарен.) Как и полагалось.

Наше небольшое совещание закончилось ещё одной сделкой. В отличие от сделки с отцом, здесь каждый получил что-то ценное (лучшие сделки именно такие!).

Пелинор вернул Марджери семье, и благодаря своему счастливому спасению она стала для своих чем-то вроде талисмана на счастье и прожила счастливую жизнь в достатке. Пелинор вернулся в Камелот, взяв с собой левую кисть отца. Он объяснил изумлённым королю Артуру и его двору, что шёл по следу Зверя Рыкающего (нас), а когда спас ребёнка от его ненасытной пасти, зверь тут же призвал демона, чтобы тот напал на Пелинора. Он сразился с демоном и победил, но Зверь Рыкающий сбежал.

(Хоть раз он стал героем Камелота.) Да, стал. Позднее он говорил нам, что это было очень приятно, но ему было немного совестно за ложь. (Честный человек.) К тому же ему казалось, что Мерлин что-то подозревает, однако волшебник ни разу не высказал никаких сомнений.

Ланселот, правда, заметил, что Пелинор так и не достиг первоначальной цели (завидует! озлоблен!). Все в Камелоте сочли это весьма неблагородным поступком, и, по меньшей мере, неделю никто с ним не флиртовал (Пелинор говорил, что он дулся, как ребёнок!). Однако Пелинора не удручало то, что ему не удалось убить зверя. Он поклялся охотиться на него всю оставшуюся жизнь, если понадобится.

Поскольку на нас охотился Пелинор, никто другой этим не утруждался, и мы получили то, чего желали больше всего, — покой (блаженный!). Правда, за это пришлось заплатить. Пелинор взял с нас обещание больше не красть овец у бедняков (хотя против того, чтобы мы воровали оленей у богачей, он не возражал). Но здесь, в нашем лесу, мы живём вполне недурно: слушаем птиц и шум ветра в деревьях, отдыхаем в тени и плаваем в реке.

Мы виделись с Пелинором раз в несколько лет, и он рассказывал нам новости Камелота (пока тот не пал). Да, королева Гвиневера поддалась обаянию Ланселота, притягательному, как тёмный мёд, и всё пошло к чертям (я же говорил, что он обаятелен!). Заткнись, лев. Хотя, справедливости ради, к гибели Камелота приложил руку и этот избалованный сопляк Мордред.

Пелинор пережил падение Камелота, и тут его многолетняя доброта к крестьянам и беднякам принесла плоды. Он удалился в семейное поместье — усадебный дом и семь тысяч акров земли, — и к нему потянулись люди, чтобы учить его управлять хозяйством, возделывать землю, добиваться хороших урожаев и достатка (а когда мы его навещали, он давал нам целого вола!). Это было очень щедро с его стороны. К тому времени он мог позволить себе щедрость. Он женился, обзавёлся целым выводком здоровых сыновей и дочерей и умер счастливым стариком в окружении семьи.

(Мы тайком пробрались к нему в последний раз.) Так и было. Он был тяжело болен, но смеялся до слёз, вспоминая свою нескончаемую охоту на Зверя Рыкающего и то, что произошло на самом деле. Он пожелал нам жить долго и быть довольными жизнью, и мы ушли. (Пелинор был нашим другом. Нам его не хватает по сей день.)

Да, нам его не хватает. Мы присматривали за его детьми, и за его внуками, и за правнуками (и за потомками Марджери тоже). Но нынче мы предпочитаем жить уединённо, и это стало проще: мир отвёл нам место лишь на страницах книги сказок.

Отца мы больше не видели (тому, вероятно, была причина). Неважно. Он, должно быть, где-нибудь занимается своими делами. Возможно, когда-нибудь наши пути снова пересекутся.

Что до нас… мы сохранили прежнее имя — Зверь Рыкающий (хотя теперь на нас никто не охотится). Нам кажется, оно нам подходит. Возможно, когда-нибудь кто-нибудь снова отправится на поиски и попытается завершить то, чего не завершил сэр Пелинор (не захотел. не смог).

Но такого хорошего друга (противника? союзника?), как Пелинор, у нас больше не будет. История была к нему недобра, но мы знаем правду. Возможно, когда король Артур вернётся, нам тоже позволят вернуться и рассказать, как всё было на самом деле.

Перевод на русский: Александр Свистунов

Оригинальное название: The Questing Beast

Автор: Carys Crossen

Оригинальная публикация: Old Moon Quarterly, Issue 1, 2022

Моего отца похоронили в старинной усыпальнице нашего рода. Затем отслужили мессу, но должного ему почти не воздали.

Священник проповедовал. Он знал, кто его слушает. Рыцари и дети рыцарей. Он стоял у алтаря, и речь его была полна крови и грома. Этот алтарь, реликвия нашего дома, был сделан из серебра и дерева, потемневших от времени. Фламандская работа, быть может, или же работа тех итальянских городов, что всё ещё присягают имперскому орлу. Гротеск в старинной манере — резные трупы с содранной кожей гнули спины под гробницей, и лица их были обращены вверх и полны тоски.

Проповедь была о Христе. О его кресте, его смерти, его любви. О, как он обожал войну и тех, кто её ведёт. Кровь мучеников, вино героев и так далее, и тому подобное. Христос — король-рыцарь всего христианского мира, в железном венце, с дымящимся мечом.

Мне представлялась лишь его гробница, пустая, как трон императора, если не считать запаха священной крови. Если не считать земли, мокрой и рыхлой.

Мысли блуждали. От видений щипало глаза.

***

Лишённые кожи мертвецы брели под блуждающей луной. Их тела были покрыты терниями. Крылатые младенцы с безвольно раскрытыми ртами и пустыми глазами пели старые походные песни. Я шёл рядом с ними, плача кровью. Мы пришли к высокому замку с крепкими стенами. С его башен свисали клетки. В них были побуревшие от времени кости в белых сюрко, и они гремели на лёгком ветру.

Я знал это место. Грош — так называли его поляки. Мы звали его Пфеннигом. Комок дерева и камня на балтийском берегу, изрядно исхлёстанный ветром и волнами. Две зимы назад я бился в поединке перед его воротами. Тогда, помню, было светло — редкий день, когда солнце стояло высоко над снегами. Но теперь мне виделась ночь. На небе не было звёздной соли, но луна горела близко, так близко, серебря своим светом морскую пену.

Мы осаждали замок вместе с Немецким орденом. Ему было не устоять. Те, кто был внутри, знали это и собирались сдаться. Лишь честь заставляла их медлить.

Кастелян был стариком, но рыцарем по духу. Он сам выехал бы навстречу, один, лишь с копьём, если бы за три года до того не лишился ноги. Вместо него выехал сын — гордый, в высоком шлеме, под серпом луны.

Нашей хоругвью командовал отец. Дюжина копий составляла всю военную силу нашего рода. Рыцарем я тогда не был и потому служил отцу в его копье. У отца было имя, достойное рыцаря, и он крепко отделал бы этого польского малька. Он обратился с просьбой к Немецкому ордену, и орденский маршал даровал нам право на поединок. Отец, в свою очередь, передал это право мне.

Я стоял напротив польского латника. Не посвящённого в рыцари, как и я. Быть может, потому отец и уступил мне право убить его. Но я так не думал.

Я не оглядывался на наши ряды. Я знал, что увижу. Капелланов, раскачивающих кадила, и монахов, поющих заупокойную песнь. Людей с жёсткими от замёрзших соплей бородами, бичующих себя до крови и взывающих к Богу. Я не оглядывался.

Но я знал, что отец смотрит. Когда я видел его в последний раз, луна придавала его лицу жуткую угловатость. Его рот и глаза были глубокими ямами. Гробницами.

Он сказал, что любит меня, и в тот же миг сунул мне в руку меч. Мои доспехи были чисты и блестели. Заклёпки сияли, как глаза в ночи.

Поляк. Кажется, его звали Мешко. Мне стыдно, что я плохо помню его имя. Зато доспехи помню. Новый бацинет с длиннорылым забралом — такие забрала были в ходу у франков и англичан. Бригантина в цветах его рода — четверочастное червлёно-серебряное поле. Нашлемник — истекающий кровью олень. Всё начищено до зеркального блеска. Словно из рыцарской песни.

Земля была слишком мягкой для коней. Мы спешились. Мы отсалютовали. Взревели трубы, заглушая пение монахов, и мы бросились друг на друга, держа мечи одной рукой за рукоять, другой — за середину клинка.

В доспехах дистанция имеет меньшее значение. От одного удара, скорее всего, не умрёшь, так что можно подойти ближе. Поэтому, когда он нанёс первый удар, я чувствовал запах вина и лука в его дыхании. Мордшлаг — он держал меч за клинок и бил рукоятью, словно молотом. Я принял удар на ту часть клинка, что находилась между моими руками, рывком отвёл меч противника вниз и уколол его снизу вверх, в забрало. Он уклонился от моего укола и ответил своим.

Быстро, быстро. Клинок у него — язык самого дьявола. Он со скрежетом прочертил борозду на моём шлеме, потом ещё одну. Я сделал ложный выпад в верхнюю часть тела, а затем нанёс укол в нижнюю. Он пригнулся, принял удар на доспех и снова нанёс мордшлаг. Я парировал, но это был финт. Он зашёл сбоку, искал подходящий угол для укола, нашёл и ударил. Я повернулся, и от удара меня качнуло. Я почувствовал, как клинок со звоном отскочил от моего наплечника, словно хвост дракона.

Он был хорош. Лучше меня. Я погибну здесь, на глазах у Бога, отца и этих рыцарей-монахов, которые разве что не трахаются с крестами. Меня ужасала эта несправедливость.

Я двинулся вперёд, сбил его остриё своим, без малейшей заминки сменил хват и нанёс мордшлаг по колену. Один из моих излюбленных приёмов, многократно отработанный на ристалище. Он всё равно отбил удар в сторону, связал мой клинок своим и, наступая, заставил меня пятиться.

«Смерть», — пели волны. «Смерть», — смеялась луна.

Он провёл клинок мимо моего меча и нанёс мне укол в подмышку, прямо сквозь кольчугу и гамбезон. Чистый удар. Чаще всего — смертельный удар. Я почувствовал, как в мою плоть вонзился его клинок, горячий, как гвозди в аду. Он вошёл глубоко, но недостаточно глубоко. Поляк попытался вытащить клинок, но тот застрял намертво. Зацепился за разорванные кольца и порванное льняное полотно.

Тогда я услышал голос отца, отчётливый, как трубный зов.

— Убей его, мальчик! Убей его!

Пусть никто не скажет, что я не исполняю сыновнего долга. Держа меч за рукоять и клинок, я завёл его за шлем поляка, резко потянул того вперёд, вывел из стойки, а затем рывком повалил на землю. Он упал ничком у моих ног.

Ему уже почти удалось приподняться на локтях, но моё колено вновь вдавило его в ледяную грязь. Я вытащил кинжал, нащупал забрало, повернул его в сторону, затем с силой оттянул и открыл. Я втиснул кинжал ему в рот, между зубами. Вверх, вверх и ещё выше, пока клинок с коротким щелчком не коснулся свода черепа. Его меч всё ещё болтался у меня под мышкой, засев в боку, и подпрыгивал при каждом движении. Поляк дёргался и бился, но, почувствовав запах дерьма, я понял, что он мёртв.

Меня окружили рыцари и монахи. Я видел трупы, сплошь трупы — ночью у моря они плясали, празднуя свою победу.

— Deo volente, — ликовали они, потрясая крестами и размахивая мечами. Бичи хлестали по костям и затхлой плоти. Их братья в клетках на замковой стене поднялись и принялись отплясывать вместе с ними.

Я плакал тёплыми кровавыми слезами и обнимал отца. Его лицо было плоским и тусклым. Рот раскрывался всё шире и шире — огромная тёмная пещера. Она казалась мокрой. Из неё потекли все звёзды, которых не было на небе.

Перевод на русский: Александр Свистунов

Оригинальное название: Stella Splendens

Автор: Graham Thomas Wilcox

Оригинальная публикация: Old Moon Quarterly, Issue 1, 2022

Файерпойнт жевала огрызок сигары и пристально смотрела перед собой, подставив лицо ветру. Она ещё несколько часов назад дала табаку погаснуть, опасаясь, что тлеющие угольки выдадут, где она находится. И всё же маленький влажный окурок «Старого египетского» почему-то успокаивал. Вкус дома в этих далёких краях.

Солнце уже село, но мелкие кристаллы кварца, рассыпанные по Белым Пескам, будут светиться ещё много часов. Их рассеянного света как раз хватало, чтобы устроиться на ночлег без фейского светильника. Это было кстати, потому что сегодня вечером у неё не хватило бы терпения на обряды. К тому же они потревожили бы Апофиса, а ему нужно как следует выспаться. Перечные драконы были выносливыми ездовыми животными, но славились тем, что от усталости становились раздражительными.

— Недолго осталось, старина, — прорычала она, проводя рукой между мягкими шипами, покрывавшими голову Апофиса. — Скоро доберёмся.

Тревога была городком так себе, но они с Апофисом хорошо её знали. Оттуда до границы было всего несколько часов езды верхом, и путешественникам, направлявшимся на север, в Сверкающие Земли Ни’ Ходисос, было удобно там останавливаться. Если близнецы Уинтер ушли вперёд, теперь они должны быть в Тревоге.

Здравый смысл велел ехать дальше, но она уже целую неделю шла по следу близнецов, а десять дней в седле — это дней на восемь больше, чем нужно. Она так устала, что даже кровать с хорошими пружинами и бутылка кактусового вина не казались особенно заманчивыми.

— К тому же, — пробормотала она, обращаясь столько же к Апофису, сколько к самой себе, — может, я гоняюсь за призраками.

По правде говоря, уже несколько дней она гналась лишь за пылью да кофейным духом. Чутьё подсказывало, что она на верном пути. Негусто. Но приходилось довольствоваться этим.

***

Теперь стало холодно. В этих низинах гулял быстрый, студёный ветер. Чтобы пережить ночь без костра, им с Апофисом придётся укрыться потеплее. К счастью, большую часть их поклажи составляли одеяла, уложенные в седельные сумки. И хотя яркие знаки майя на них не имели никакой силы, тяжесть одеял с лихвой компенсировала отсутствие согревающих чар.

Она как раз натягивала тяжёлое тканое одеяло на спину перечного дракона, когда увидела первую вспышку трассирующего огня. Яркие синие полосы прочертили дуги над горизонтом, а следом донёсся глухой грохот тяжёлых снарядов, похожий на гул землетрясения. Верный признак того, что в ход пошла алхимия.

Файерпойнт видела длинноствольные орудия и мортиры в сражении при Нетер-Хертет, когда два флота истекали кровью в борьбе за непригодную для жизни косу, названную в честь египетского загробного мира. Но на суше она до сих пор с ними не сталкивалась. И уж тем более в землях Ни’ Ходисос. Это могло означать только одно — войну.

— Нек! — устало выругалась она. Война фараона с иценами бушевала по всему Великому Океану, но она и не подозревала, что королевства Нового Света тоже втянули в это безумие. Добром это не кончится. Ни для Египта. Ни для иценов. Ни для любого из тех, кто окажется посреди всей этой сумасшедшей заварухи.

***

Файерпойнт получила имя в честь великого Фаросского маяка на своей родине. Её предки по отцу сражались бок о бок с легендарным фараоном Клеопатрой, когда та одержала победу над римской напастью. А по материнской линии она происходила от огненноволосых иценов, которые сломили власть Рима на Западе и гнали Светония Паулина до самой Балтики. Она была рождена для войны, происходила из воинского рода, но эта война, чёрт возьми, была для неё слишком уж личной.

Все знали, что иценов обуяла золотая лихорадка. Рано или поздно они попытаются заявить права на богатства Нового Света. Фараон воспользуется этим как предлогом, чтобы усилить собственное присутствие в этих краях. Проклятая неразбериха. Политическая сторона дела её не слишком занимала, но рано или поздно её, дитя обоих миров, попросят выбрать сторону. А Файерпойнт хотела лишь, чтобы её оставили в покое и не мешали получать награды за пойманных преступников.

Устроившись рядом с Апофисом, она откупорила хину хлебного эля и насладилась согревающим вкусом имбиря и мандрагоры, прежде чем снова развернуть объявление о розыске.

Иероглифам недоставало изящества классического письма Кемета, но прочесть их было нетрудно. «Разыскиваются за тягчайшее святотатство». Никаких подробностей, кроме требования вернуть преступников живыми. Это означало, что они что-то украли в одном из храмовых комплексов и их принесут в жертву, причём смерть не будет ни лёгкой, ни быстрой. Вознаграждение, как обычно в таких случаях, было по большей части символическим. Жад, соль, перья кетцаля.

Настоящие деньги можно было заработать на торговле жадом и перьями с целителями-инупиатами на ледяном Севере. Одному Тоту известно, для чего они их использовали. Конечно, до неё доходили кое-какие слухи. Рассказы о ледяной магии и слугах-нежити, созданных из тюленьего жира и крови. Истории о меняющих шкуры и духах-убийцах. О диких женщинах, которые носились верхом на ветрах полярного сияния, а потом являлись вновь — невероятно юными и соблазнительными. Впрочем, в этих землях было столько чудес. Кто знал, что здесь правда, а во что лишь хочется верить?

***

Она не помнила, как заснула, но проснулась, резко вздрогнув. По тому, насколько холоден был воздух, она поняла, что проспала много часов. Однако зарево на горизонте не предвещало рассвета. Тревога горела.

— Нек! — с досадой выплюнула Файерпойнт. — Ладно, дружок, — проворчала она, поднимаясь на ноги и стаскивая одеяло со спины Апофиса. — Просыпайся. Похоже, утро наступило раньше срока.

Апофис спал чутко, и Файерпойнт знала, что его разбудило то же, что и её. Знала она и то, что здоровенный ящер будет лежать и притворяться спящим, пока ему не подадут положенную порцию мяса аллигатора. Тогда он посмотрит на неё глазами с опаловым отливом, лениво зевнёт и изо всех сил постарается заснуть снова. Чёртов дракон-лентяй. В иные дни она жалела, что ей не по карману нанять воздушную баржу.

— Да только что в этом весёлого, а? — спросила она, рассеянно взъерошивая перья Апофиса. — Давай, дружок, пошевеливайся. Сегодня без игр. Назревают неприятности, и у меня такое чувство, что это по нашу душу.

Езда на драконах была занятием не для слабонервных. Звери раскачивались, словно парусные лодки, но, если сидеть правильно, обхватив ногами седельную стойку, тошнота от качки быстро отступала. А вот существовал ли способ избежать натёртостей от седла, она пока не знала.

Когда взошло солнце, сомнений уже не оставалось. Над Тревогой навис дым, похожий на багровеющий синяк. На этот раз это были не армейские снаряды. Нет, это не походило на хемию фараона ни видом, ни вонью. А вот пара преступников-альбиносов, любящих взрывы, вполне могла устроить такой погром.

— Банк, — простонала Файерпойнт.

Ценная добыча почти без охраны, а то и вовсе без неё. Зерновой банк был именно такой целью, какую любили близнецы Уинтер. Вот тебе и призраки.

Файерпойнт стукнула пятками по бокам дракона и издала бодрое, гортанное «Хуа!» — сигнал Апофису прибавить ходу. Дракон завыл в ответ, и Белые Пески превратились в клубы пыли под его широко расставленными лапами. Пустыня сменилась кустарниками, и вскоре впереди отчётливо проступил гудящий городок.

***

По большей части Тревога ничем не отличалась от других приграничных городков. Тихая, кроме рыночных дней. Мирная, кроме дней получки. Люди здесь были проездом. Даже те, кто прожил тут всю жизнь, в ответ на расспросы смотрели на горизонт с малахитовым отливом и говорили, что пора бы им двигаться дальше. И, как в любом приграничном городке, улица здесь была всего одна. Теперь на улице, полной горожан, царил гул.

Зерновой банк стоял на углу. Первое или последнее здание, которое видел путник, — смотря с какой стороны шёл. Прежде оно выглядело внушительно. Банк был одним из немногих каменных зданий в этих краях и по высоте вдвое превосходил все соседние постройки.

Файерпойнт оставила Апофиса у коновязи и протиснулась сквозь толпу, расталкивая людей плечами. Большинство собралось из любопытства, но прямо перед обгоревшим фасадом банка она увидела ряд ополченцев, пригнувшихся за наскоро сооружённой баррикадой и державших наготове заряженные чёрным порохом огненные палки.

Двери банка всё ещё держались на петлях. Нижняя половина почернела и покоробилась, верхняя была разбита и напоминала раскрошенные зубы голема. Файерпойнт видела, как за ними мелькает что-то белое, словно кость, и серебристое. Близнецы Уинтер.

Предводителя ополченцев она узнала по измученному, раздражённому виду.

— Ловлю этих двоих за награду, — начала она без предисловий. — Что тут у вас?

Файерпойнт всем своим обликом показывала, кто она и откуда. Потрёпанная в дороге кожаная одежда и грязь, приставшая в пустыне, — приметы охотницы за головами. Бритая голова — признак принадлежности к египетскому жреческому сословию. Иценская татуировка — переплетение фантастических зверей, нанесённое сажей и тянувшееся от левой щеки вниз по шее до кончиков пальцев. Большинство видело в ней именно ту, кем она и была, — бродячую полукровку, оказавшуюся очень далеко от дома.

Мужчина, к которому она обратилась, всё это заметил, но его равнодушие сменилось почтительностью лишь тогда, когда взгляд упал на её браслеты, инкрустированные лазуритом. Прежде ему не доводилось видеть теурга воочию.

Он перешёл к положенному приветствию.

— От имени Отца-Солнца и Матери-Земли приветствую вас с открытым сердцем и приглашаю к своему очагу, — протараторил мужчина с видом человека, у которого есть дела поважнее, а потом добавил, словно спохватившись: — Я Кромка Воды. Буду рад любой помощи. Я тут влип, честно скажу.

Файерпойнт ответила на приветствие и с любопытством оглядывала здание, пока Кромка Воды рассказывал об утренних событиях.

— Они взорвали хранилище перед самым рассветом. Взорвали дверь, а на выезде из города подожгли конюшни. Наверное, чтобы задержать погоню. Мы на них наткнулись чисто случайно. Мы въезжали. Они выезжали. Дальше всё быстро завертелось. Они дали дёру обратно в хранилище. Забаррикадировались. Это было пару часов назад. С тех пор так и стоим друг против друга.

Файерпойнт огляделась. Охранники, на вид ещё не вполне пришедшие в себя, в повязках и крови. Пара маленьких тощих верблюдов, привязанных позади здания. Повозок не было. Как не было и маленьких курчавых лошадей лакота, которые могли бы тянуть повозки. Как они, чёрт возьми, собирались вывозить зерно? Нет, подумала Файерпойнт, тут всё нечисто. Зачем взрывать хранилище? Стражники уже не могли им помешать, и двери можно было выломать. Увезти целую повозку зерна и скрыться до рассвета. В любом городке поселенцев за него дали бы приличную цену и не стали бы задавать вопросов. Зачем привлекать к себе внимание?

— Кто-нибудь знал, что вы приедете в город? — осторожно спросила она.

Кромка Воды пожал плечами.

— Обходы у нас регулярные. Стараемся быть здесь в каждое новолуние, когда заседает суд и нужна дополнительная охрана. Это не секрет.

— Значит, близнецы Уинтер могли знать, что вы будете здесь. Скорее всего, попадаться они не собирались, но, может, были бы и не против, чтобы вы немного за ними погонялись. Красиво бы вышло. Будто вы сорвали ограбление. А потом… Потом…

Файерпойнт перебирала варианты. Скоро новолуние, ограбление предотвращено, есть повод отпраздновать. Она готова была предположить, что при проверке в зерне найдут какую-нибудь дрянь. Смертельную? Не в духе близнецов, а вот вырубить целый городок и обобрать его дочиста — это на них похоже.

— Да, — сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно, — преступление тяжко. Дело правое.

Одиночество приучило Файерпойнт высказывать мысли вслух. К счастью, Кромка Воды зарабатывал на жизнь делом, в котором без внимательности было не обойтись. Услышав её слова, он побледнел и принялся окриками отгонять своих людей от баррикады. Он не думал, что им грозит настоящая опасность, но с магией лучше не рисковать.

***

Магия, то есть теургия, зависела от доброй воли богов. Колдун служил проводником их благодати. Хотя Файерпойнт была последовательницей Тота, у семи великих цивилизаций было много общих верований. Отцу-Солнцу и Матери-Земле поклонялись во многих краях наряду со множеством местных богов и богинь, которые под разными именами оберегали дом и очаг. Они помогали лишь тогда, когда преступление было тяжким, а дело — правым. Слова Файерпойнт были и призывом, и приглашением. Она просила богов о помощи.

Пора за работу.

Поведя плечами, Файерпойнт сбросила просторный плащ-пыльник. Затем сняла кожаные сапоги. Под плащом были юбка-шендит и туника, обе сердоликового цвета. Непосвящённый увидел бы только лишь экзотическую одежду, но другой адепт сразу понял бы значение каждой детали. Браслеты сосредоточивали и заземляли её силу. За кушаком она носила тяжёлый апотропеический жезл, способный защитить и тело, и дух. Выглядел он устрашающе. Изогнутый клинок тянулся вдоль бедра, а рукоять из клыка гиппопотама удерживал алый кушак. Сталь закалили в её собственной крови и вытравили на ней её истинное имя, так что никто другой не мог пользоваться жезлом. На шее и пальцах она носила обереги из рога, волос и электра. Узоры для них она придумала сама, соединив иценские и египетские знаки так, что не по себе становилось и тем и другим.

Привычным движением она начертила босой ступнёй круг на песке, затем шагнула внутрь, под защиту проведённой черты.

Будучи теургом третьей степени, она могла обойтись и без ритуального очищения, но боги всё же ожидали от неё некоторой почтительности. В мешочке-амулете на шее было всё необходимое — стружка с черепа мертвеца, хвоя белой пихты, мирра, ладан и стираксовая смола. Брошенный в середину круга мешочек вспыхнул, едва коснувшись священной земли. Воздух наполнился душистым дымом, который обвился вокруг вытянутых рук Файерпойнт, точно пара золотых оков.

Где-то стреляли. Файерпойнт смутно замечала, как поднимались и опускались головы близнецов Уинтер, и чувствовала вонь чёрного пороха. На выстрелы отвечали выстрелами, на ругань — руганью. Жгучая боль в боку подсказала, что её подстрелили, но это уже не имело значения. Она больше не находилась на этом плане бытия. Её-ка уже общался с богами, получая слова, нужные ей, чтобы начать сплетать заклинание.

***

Отец-Солнце давал Файерпойнт слова, а Мать-Земля — силу. Силу, присущую ей одной, питаемую кровью её предков. Невидимая, но осязаемая, она с рёвом проходила сквозь Файерпойнт, а прикосновение босых ног к голой земле служило ей проводником. При этом Файерпойнт чувствовала запах мха, свежевспаханной почвы, оленьего мускуса. Чувствовала присутствие древних, непостижимых существ.

Запрокинув голову, Файерпойнт открыла рот и заговорила. Татуировки пылали. Голос существа, говорившего её устами, не был ни мужским, ни женским. Не походил он и на голос зверя, которого кто-нибудь из слушателей мог бы узнать. Существо издало рычание, полное чистой, первобытной ярости, затем медленно, с расстановкой, принялось складывать слова. Они отдавались режущим слух эхом, словно их произносило издалека нечто, не привыкшее к человеческой анатомии. Одновременно по земле пошли волны, будто под поверхностью что-то когтями прокладывало себе путь к зерновому банку.

Если бы Файерпойнт замечала происходящее вокруг, она увидела бы, как близнецы Уинтер торопливо карабкаются через искорёженную дверь с таким видом, словно за ними гонится сам Анубис. Увидела бы, как ополченцы ругаются и бросают ружья. Увидела бы, как горожане воют и бегут. Но в ту минуту ей было видно лишь царство теней, где боги принимали смертных, у которых хватало глупости искать с ними встречи.

Близнецы как раз добрались до баррикады, когда Файрпойнт наконец открыла глаза необычного зелёного цвета. Всё замерло, словно величайшая колдунья Тота одним взглядом могла остановить само время. Может, и могла. А может, воров заставила остановиться лишь странность происходящего.

Мгновение они разглядывали друг друга. Близнецы в чёрном — бледные, розовоглазые, нахальные. Файерпойнт, высокая и жилистая, как ива, — воплощение самообладания и сдерживаемой ярости. Затем альбиносы словно вышли из оцепенения. Разом вскинули огненные палки. Курки упали, кремни высекли искры, ружья плюнули свинцом. В тот же миг Файерпойнт свела руки, с усилием натягивая золотые оковы, словно те были настоящими, а не сотканными из тумана. Там, где сомкнулись обручи, начал расти змей из света. Он с шипением ударил в куски свинца, вылетевшие из ружей обоих близнецов. Они упали на землю в нескольких дюймах от Файерпойнт, расплавленные, как в тот день, когда их отливали.

Свет катился дальше, шипя и клокоча, раскаляя землю добела. Наконец он коснулся плоти. Змей вздыбился, словно золотой урей, и ударил. Близнецы ахнули и рухнули на колени, а царская кобра раскрыла пасть, чтобы их проглотить.

Но змей их не проглотил. Когда урей надвинулся на съёжившиеся фигуры, они начали уменьшаться. Всё меньше и меньше, всё плотнее и плотнее, пока не стали похожи на крохотные глиняные статуэтки, в которых гончар запечатлел мгновение беспомощного ужаса.

Файерпойнт опустила руки и заморгала, словно проснувшись, затем вышла из круга и подошла к тому месту, где лежали крохотные ушебти.

— Так в дороге хлопот меньше, — сказала она с мрачной улыбкой.

Наклонившись, она впервые заметила рану на боку и тихо зашипела от боли. Пуля обожгла плоть и задела рёбра, но, ощупав рану пальцем, она убедилась, что та чистая. Раной придётся заняться, но сначала главное.

Свистнув Апофису, чтобы шёл следом, Файерпойнт развернулась и направилась в пансион матушки Халоке. Воскликнув от изумления что-то невнятное, Кромка Воды подобрал сброшенную ею одежду и неловко пристроился рядом.

— И что теперь? — спросил он с едва сдерживаемым возбуждением в голосе.

— Горячая ванна, миска супа с сумахом, а если тебе охота выпить, в таверне есть отличный эль. Египетский. Дорогой, привозной. Угощаешь ты.

Ждать ответа она не стала.

Перевод на русский: Александр Свистунов

Оригинальное название: A Town Called Trepidation

Автор: Paula Hammond

Оригинальная публикация: Old Moon Quarterly, Issue 1, 2022