Сегодня нам сообщили, что тираж «Рыка льва» готов; неплохой повод, чтобы порефлексировать о том, почему мы этим всем занимаемся.
Притчей во языцех стало грустное состояние социальных наук и гуманитарных дисциплин в северной Евразии. Оно было унаследовано у СССР, где наука о человеке и обществе была сведена к дискурсивному конструктору, существующему для объяснения непогрешимых целей Партии. Неслучайно при этом, что долгий упадок наук о человеке и обществе шёл параллельно с потерей самой партией представления о том, что она, зачем собственно СССР, — но мы пока не об этом.
Упадок гуманитарных и социальных наук имел и имеет долгие институциональные следствия — в частности, представление о том, что всё это (в том числе практические менеджерские дисциплины) — изначально залепуха для лохов; что это всё несерьёзное дело, которым можно успешно заниматься, просто по фану выделяя пару часов вечером после рабочего дня. С этим тоже приходится бороться, и местами это удаётся делать успешно — так, постепенно ушли в прошлое технарские прогоны в стиле «ну мы-то делом занимаемся, я могу вон редуктор собрать, а этот литературовед ничего не может». Но так или иначе, бодаться приходится и ещё придётся.
Знание о человеке и об обществе — залог любой минимально успешной стратегии крупного субъекта. Без осмысленной стратегии, опирающейся на актуальное и хорошо развитое знание, невозможно скомпоновать силы и средства в долгосрочно успешную конструкцию: ресурсов неизбежно будет уходить больше, они чаще будут уходить не на то. Поэтому сторона, у которой премьер — специалист по древнегреческой литературе, будет обходить сторону, чей премьер — хороший финансист. Но вернёмся к теме.
Если бы дело обстояло просто в скорбном наследии, оно было бы не таким уж плохим. Писать книги, защищать диссертации, делать медиа с хорошей культурой дискуссии — и можно было бы выползти на твёрдую тройку по пониманию человека и общества. Но дело обстояло (и обстоит) не только в этом.
Как только средний человек отдышался после торговли дублёнками, перестрелок и героиновой эпидемии, в медиа и на книжном рынке стали появляться гаммельнские крысоловы вроде Гоблина, Калашникова или, например, Старикова или авторов «Проекта Россия» — вплоть до «Сути времени» с ихним ГАспаччо или как там его зовут.
Влекомые чутьём талантливых медиадельцов, они обрабатывали зудящую ваву величия; подбирали ходовые языки, жали на важные эмоциональные паттерны постсоветского человека, едва привыкшего сытно есть. И нащупали золотую жилу — тоска о былом и мечты о грядущем возможном величии хорошо продавались и напитывали людей обильно перчённой дискурсивной колбасой. Казалось бы, в этом нет ничего плохого: только что пережит крах мощного государства, человеку надо немного почесать ваву.
Но чесание вавы не обходилось само по себе. Оно сопровождалось (и не могло не сопровождаться) резким понижением способности понимать историю, общество и человека. Требующее усилий и роста понимание уступало место ходовым метафорам и возрождённым паттернам реакций, продуцирующим любовь к простым решениям. Колбаса оказалась не только перчённой, но и жирноватой.
Государь в эти годы относительно изящно ходил по сурковским канатам имитации политики «суверенной демократии». Для успеха хождения нужно было мало-помалу придушивать лишнюю солидарность и излишне грамотное понимание общества. Придушивание началось с медиа ещё в начале нулевых, но касалось понемногу и многого другого. Невольно Государь вошёл в синергию с крысоловами, и однажды стал зависим от них.
Любовь к простым решениям и представление об истории, заточенное на чесание вавы величия, привели любовь к простым решениям в Кремль — и перчёный жирный колбасный продукт потребовал платы, выросшей аллеями героев на наших городских кладбищах. Ваву расчесали до кости, поклонение призраку величия превратилось в отчетливо просматриваемый некротический культ. Метафоры — лишь метафоры: кровь может очистить гнойники этого культа. Но лишь в случае, если будет наполнена импульсом освобождения от культа и минимально рабочим пониманием действительности.
И в этом контексте работа с пониманием общества и человека — не просто восстановление естественного для нас уровня культуры, но и борьба с наследием крысоловов; да и с ними самими. Каждая купленная осторожная книга — это не купленная книга транскриптов передач Гоблина. И если понимание социального в нашем обществе вырастет хотя бы до трёх с минусом, крысоловы потеряют рынок. Людям станет просто неинтересно читать про красные авианосцы, благодатность советского мента и святость простых решений; их будет от этого тошнить (да, видится, уже начинает). Духовное здоровье от нас зависит не так уж сильно; но в относительно верное понимание мира, лишающее кровавые мрии о величии их притягательного тумана, стараемся вложить свою лепту, как бы невелика она ни была.
Мы — маленький субъект, пытающийся превращать сложные крупные мысли в продукт, который можно пощупать и с которым можно заселфиться. Есть много субъектов побольше нас и покруче нас; с хорошими охватами, остепенённых (впрочем, автор «Рыка льва» — кандидат исторических), вхожих в крупные книжные и академические и медиасети. Но само пространство таких субъектов невелико; и наша лепта, как видится, как минимум востребована в этой тяжёлой и (надеюсь, пока) неблагодарной работе с последствиями сознательного разрушения культуры мысли, которая и так к нулевым была не очень хороша.
Тешить себя надеждами на лучший исход из сегодняшней (прежде всего — духовной) западни неспортивно. Но вложить, что возможно, в освобождение от неё — стоит. И мы делаем это.