Острог

Продолжим рефлексировать насчёт того, почему взялись издавать книги.

Мышление крестьян до революции было магично, об этом сокрушались и православные священники — те, кто сам был выше языческого представления о духовной жизни. И простой, работающий ленинский материализм хорошо лёг на это представление о мире.

Инструментальное отношение к идеологии сочеталось с техническим подходом к реальности и очарованностью миром, где правит технология. Собственно, «лампочка Ильича» как мем про это. Техническое мышление не то что не противоречило магическому — это и есть магическое мышление, только с более критичным подходом и более высоким уровнем нормативной доказательности (хотя тут уже идут нюансы).

В параллель с распространением такого простого техничного мировоззрения разного рода humanities и social sciences приходят в упадок. Относительно экономики, например, Сафронов в своей книге даже называет примерное время, когда это случилось: начало 30-х, когда экономическая дискуссия замерла, оставив будущему призыв «лучше стоять за высокие темпы развития, чем сидеть за низкие». Знание и идеи уступали место инструментальному отношению к жизни, соответствующему и жизненному опыту многих сталинских соколов. Говоришь правильные хорошие слова, правильно себя ведёшь — и вот дают новую жилплощадь, пропуск в спецраспределитель, освобождённую партийную должность. Место открытой дискуссии занимал подход стиля «сыграть на конъюнктуре публично и продавить свой проект в кулуарах». Наверное, лысенковщина была таким ярко выраженным проявлением такого подхода к решению вопросов.

Всесилие отраслевых владык в 60–70-е опиралось на такое технично-лоббистское отношение к реальности как на институциональную практику, и результат мы тоже видим частично через книгу Сафронова: огромные суммы, уходящие просто лучшему лоббисту, и неспособность министерств и Госплана прослеживать проекты до конца, что порождало огромный масштаб недостроя и в то же время постоянные запросы на расширение деятельности. Тут можно вспомнить и механизм, который описал Хаф в «советских префектах»: к планам расширения со стороны локальных директоров хорошо относились в их министерствах, а первый секретарь на местах должен был развивать местность по партийной линии. В итоге сверху донизу работала эта сеть лоббирования, которая с энергией волевых руководителей успешно пробивала и осваивала средства, верно уничтожая советскую экономику.

В плане же humanities и социального знания советское общество подошло к периоду перемен настолько беззащитным, что элементарная гласность и свобода дискуссии в строго ленинистском ключе очень быстро поменяли это самое общество — именно от пьющего следователя Серёги Челищева условно 1986 года в циничного подручного Антибиотика в 1992 году (да-да, действие второго сезона «Бандитского Петербурга» начинается примерно через полгода после провозглашения СНГ). Комсомольские активисты переросли в коммерсантов, спортсмены — в индустриальных викингов и не успели даже сменить лексикон, не то что осознать характер перемен.

Операторы социальных дискурсов опомнились только к нулевым, и пошло то, о чём мы писали раньше — чемпионат по чесанию вав, заведшихся как раз в 1989–1993 годах. Самые медийные типы и сообщества не пытались выстроить разговор о характере и свойствах перемен, а продавливали каждый свой завиральный портрет «должного», обрабатывая массы и добиваясь влияния на «кабинеты». Яркой иллюстрацией тут можно назвать момент из книги «Проект Россия», где с лютым пафосом описывается визит политтехнолога к Самому, где согласовывается Бюджет для мировой пророссийской революции через креативные технологии. Методологи, евразийцы, шевченковцы, Чадаевы-Холмогоровы — шаг за шагом, и вот мы здесь, на похоронах очередного одноклассника, воющие в том числе от того, какая же всё-таки бурда из отрыжки тупиковых идей и непрожитых обидок сопровождает трагическое действо, которое скоро разменяет уже шестой год. Стартовые и так были плохие, а бессовестность вкупе с этим «техничным» подходом к социальному и гуманитарному изородовала ещё и их — так что люди, чувствующие, в какой блудняк их втравили, даже не могут выработать язык внятно об этом сказать.

Книги же, именно старые добрые бумажные братья, приучают прежде всего к определённой дисциплине мысли. Если текст выдержан в ясном знаниевом ключе, а манипуляции подсвечены открытой авторской позицией, читатель узнаёт новое и учится осваивать, не соглашаясь. Любой тезис может оказаться спорным — и читатель осторожной книги (в идеале) через её освоение учится ставить вопросы, формулировать позицию, спорить и разговаривать о ясных, познаваемых предметах — будь то нюанс мьянмарской гражданской войны или зубодробительный концепт из «Капитализма и шизофрении».

Собственно, какой бы то ни было стазис общества есть устойчивая договорённость о содержании понятий. Поэтому нашедшая читателей осторожная книга работает на усиление способности общества вырабатывать для себя дельные, верные «долгие договорённости» о содержании понятий и понимании концептов. Вместо того чтобы манипулятивно вкручивать в уши потенциально-массовому читателю соблазнительные картины и рецепты «что делать», мы стараемся вырабатывать продукт, позволяющий оторваться от технично-магичного представления о мире и сосредоточиться на характере и сущности явлений, поиске действительного понимания мира.

Сегодня нам сообщили, что тираж «Рыка льва» готов; неплохой повод, чтобы порефлексировать о том, почему мы этим всем занимаемся.

Притчей во языцех стало грустное состояние социальных наук и гуманитарных дисциплин в северной Евразии. Оно было унаследовано у СССР, где наука о человеке и обществе была сведена к дискурсивному конструктору, существующему для объяснения непогрешимых целей Партии. Неслучайно при этом, что долгий упадок наук о человеке и обществе шёл параллельно с потерей самой партией представления о том, что она, зачем собственно СССР, — но мы пока не об этом.

Упадок гуманитарных и социальных наук имел и имеет долгие институциональные следствия — в частности, представление о том, что всё это (в том числе практические менеджерские дисциплины) — изначально залепуха для лохов; что это всё несерьёзное дело, которым можно успешно заниматься, просто по фану выделяя пару часов вечером после рабочего дня. С этим тоже приходится бороться, и местами это удаётся делать успешно — так, постепенно ушли в прошлое технарские прогоны в стиле «ну мы-то делом занимаемся, я могу вон редуктор собрать, а этот литературовед ничего не может». Но так или иначе, бодаться приходится и ещё придётся.

Знание о человеке и об обществе — залог любой минимально успешной стратегии крупного субъекта. Без осмысленной стратегии, опирающейся на актуальное и хорошо развитое знание, невозможно скомпоновать силы и средства в долгосрочно успешную конструкцию: ресурсов неизбежно будет уходить больше, они чаще будут уходить не на то. Поэтому сторона, у которой премьер — специалист по древнегреческой литературе, будет обходить сторону, чей премьер — хороший финансист. Но вернёмся к теме.

Если бы дело обстояло просто в скорбном наследии, оно было бы не таким уж плохим. Писать книги, защищать диссертации, делать медиа с хорошей культурой дискуссии — и можно было бы выползти на твёрдую тройку по пониманию человека и общества. Но дело обстояло (и обстоит) не только в этом.

Как только средний человек отдышался после торговли дублёнками, перестрелок и героиновой эпидемии, в медиа и на книжном рынке стали появляться гаммельнские крысоловы вроде Гоблина, Калашникова или, например, Старикова или авторов «Проекта Россия» — вплоть до «Сути времени» с ихним ГАспаччо или как там его зовут.

Влекомые чутьём талантливых медиадельцов, они обрабатывали зудящую ваву величия; подбирали ходовые языки, жали на важные эмоциональные паттерны постсоветского человека, едва привыкшего сытно есть. И нащупали золотую жилу — тоска о былом и мечты о грядущем возможном величии хорошо продавались и напитывали людей обильно перчённой дискурсивной колбасой. Казалось бы, в этом нет ничего плохого: только что пережит крах мощного государства, человеку надо немного почесать ваву.

Но чесание вавы не обходилось само по себе. Оно сопровождалось (и не могло не сопровождаться) резким понижением способности понимать историю, общество и человека. Требующее усилий и роста понимание уступало место ходовым метафорам и возрождённым паттернам реакций, продуцирующим любовь к простым решениям. Колбаса оказалась не только перчённой, но и жирноватой.

Государь в эти годы относительно изящно ходил по сурковским канатам имитации политики «суверенной демократии». Для успеха хождения нужно было мало-помалу придушивать лишнюю солидарность и излишне грамотное понимание общества. Придушивание началось с медиа ещё в начале нулевых, но касалось понемногу и многого другого. Невольно Государь вошёл в синергию с крысоловами, и однажды стал зависим от них.

Любовь к простым решениям и представление об истории, заточенное на чесание вавы величия, привели любовь к простым решениям в Кремль — и перчёный жирный колбасный продукт потребовал платы, выросшей аллеями героев на наших городских кладбищах. Ваву расчесали до кости, поклонение призраку величия превратилось в отчетливо просматриваемый некротический культ. Метафоры — лишь метафоры: кровь может очистить гнойники этого культа. Но лишь в случае, если будет наполнена импульсом освобождения от культа и минимально рабочим пониманием действительности.

И в этом контексте работа с пониманием общества и человека — не просто восстановление естественного для нас уровня культуры, но и борьба с наследием крысоловов; да и с ними самими. Каждая купленная осторожная книга — это не купленная книга транскриптов передач Гоблина. И если понимание социального в нашем обществе вырастет хотя бы до трёх с минусом, крысоловы потеряют рынок. Людям станет просто неинтересно читать про красные авианосцы, благодатность советского мента и святость простых решений; их будет от этого тошнить (да, видится, уже начинает). Духовное здоровье от нас зависит не так уж сильно; но в относительно верное понимание мира, лишающее кровавые мрии о величии их притягательного тумана, стараемся вложить свою лепту, как бы невелика она ни была.

Мы — маленький субъект, пытающийся превращать сложные крупные мысли в продукт, который можно пощупать и с которым можно заселфиться. Есть много субъектов побольше нас и покруче нас; с хорошими охватами, остепенённых (впрочем, автор «Рыка льва» — кандидат исторических), вхожих в крупные книжные и академические и медиасети. Но само пространство таких субъектов невелико; и наша лепта, как видится, как минимум востребована в этой тяжёлой и (надеюсь, пока) неблагодарной работе с последствиями сознательного разрушения культуры мысли, которая и так к нулевым была не очень хороша.

Тешить себя надеждами на лучший исход из сегодняшней (прежде всего — духовной) западни неспортивно. Но вложить, что возможно, в освобождение от неё — стоит. И мы делаем это.

Праведная борьба против национальных республик не теряет накала много лет, но никто не берется рассуждать о перспективе этой редукции с, казалось бы, базовых точек зрения: интересов русских и интересов государства. А ведь в обоих случаях стоит копнуть — начинаются проблемы.

Если говорить о русских, появляется вопрос: как им ликвидация республик поможет в их ключевой цели — институционализации своей политической субъектности? Сегодня русские банально не играют на том поле, на котором играют республики; у них банально нет соответствующих политических субъектов, и следовательно получать выгоду от ликвидации существующих субъектов просто некому.

При этом культурное положение русских в случае ликвидации республик не начинает цвести и пахнуть. Государство в целом ведь остается то же, а какой вызов появляется в таком случае для государства?

Вызов в лице нескольких десятков народов, лишенных легального представительства и нуждающихся в его новых формах и проявлении культурной идентичности. Как на это отреагирует наша госуха (не стоит строить иллюзии, что вот придет московский горком нацдемов к власти и все поменяется; нет, как раз институциональная инерция тут сожрала уже многих реформаторов)? Конечно же, резкой интенсификацией политики «фестиваль плова». Больше фестивалей плова, фестивалей эчпочмаков, мероприятий — и, конечно же, сословий. Возможно, под фестиваль плова будет создано отдельное этносословие, которое будет частично купировать последствия ликвидации республик — для чего ему потребуется сопоставимый с ними политический вес. Выиграют ли от такого разворота русские? Очень сомневаюсь.

При этом внутри новых конструкций будут собираться уже новые, непубличные сообщества и альянсы из собственно «этнократов» — и уже их работу в ближайшее время будет не отследить. Эти альянсы будут чувствовать над собой давление соответствующих этносов, так что их политика будет в перспективе куда более радикальной, чем-то, что мы видим от национальных республик.

Если же эта цель будет преследоваться не в рамках отточенного похода «собираем горком представителей прогрессивного класса, потом почта и телеграф», а через сборку локальных и региональных политических субъектов, представляющих интересы русских на разных уровнях — их отношение к республикам непосредственно на земле выступает как минимум загадкой; пытаться дать ясный ответ на которую сегодня значит литерали лишать этих русских права на свое мнение. Мы уже писали о протестах в Ненецком автономном округе, а сейчас можно вспомнить о референдуме в Татарстане по поводу суверенитета. «За» проголосовал 61 процент, при примерно 51 проценте русского населения. Более русские районы чаще не поддерживали идею суверенитета, за нее и в Казани проголосовало не большинство. Однако буквально в то же время в Боснии сербы вообще проигнорировали референдум о суверенитете и создали свою республику. Так что для тех времен отношение русских к суверенитету Татарстана выглядит как минимум вполне терпимым. И кто знает — может быть, в будущих референдумах оно окажется еще более лояльным, учитывая те позиции, которые Татарстан смог взять и удержать именно благодаря республиканскому статусу.

Собственно, становление русской политической субъектности «с земли», когда введет русских на то поле, где уже долго оперируют республики, может породить не стремление убрать других игроков с поля, а вполне себе развитую способность взаимодействовать с этими игроками, не уничтожая большим трудом созданную институциональную среду — особенно учитывая, что русские на это поле зайдут очень весомо в силу банально своего количества.

Что же касается «государственного резона» в республиканской политике — то тут все просто. Государство видит коллег и соучредителей, предсказуемых партнеров с традицией легальной политической жизни и управленческой деятельности, с которыми можно вполне эффективно и взаимовыгодно работать. Убирать (с перспективой жестоких конфликтов) всю эту институциональную конструкцию — чтобы что? Административный ресурс и так небесконечен, и после СВО он будет в очень тяжелом дефиците. А политически республики проявили себя за последние десятилетия очень лояльными субъектами: они и голосования по общероссийским спискам организовывают грамотно, и в СВО участвуют очень активно что людьми, что деньгами.

Если русских, по традиции нацдемовских демократических централистов, воспринимать как некую монолитную общую массу — то их капитал будет выглядеть не так уж хорошо. За прошлый век русские сбросили две империи; даже в референдуме по сохранению СССР национальные республики РСФСР активнее голосовали «за», чем русские регионы, из которых два — Свердловская область и Москва — вообще в целом проголосовали против. Можно, конечно, по старой традиции говорить, что неспособных к субъектному действию русских два раза обманули и подчинили своей воле некие злые заговорщики — но это русофобский говор, и в порядочном обществе он звучать не должен. Иногда исторический выбор имеет фатальные последствия, но это не повод задним числом обосновывать, что выбор не делался.

С точки зрения raison d'état относительно русских возможны две стратегии: постепенно привести их к регионально выраженной политической субъектности, доверив им быть противовесом «националам» в уже выстроенной институциональной конструкции; либо упорно и последовательно держать в атомизированном анемичном состоянии, способствуя только выработке нужного количества людей с нужными характеристиками. Второй чем дальше, тем более трудозатратен и обещает в перспективе катастрофу.

Подведем итоги. Идея ликвидации национальных республик плохо выглядит что со стороны русских национальных интересов (которым только предстоит обрести полноценную политическую форму), что (особенно) со стороны государственного блага. Второй тезис подкрепляет наш мартовский текст о том, что унитарное управление хорошо в консистентной хорошо институционализированной политической и управленческой системе, а такой системы в России не было, возможно, никогда: смена первого лица или в целом Государя всегда приводит к жестким изменениям и перекосам, которые балансирует как раз региональная субъектность.

Соответственно, идея «отмены республик» выглядит объяснимо психологически: как в анекдоте про ПВО: «Если я не буду летать — никто не будет летать». Но с позиции государство- или нациецентричной она выглядит весьма и весьма плохо.

Маркеры, делающие Россию похожей на империю — это те же маркеры, которые делают ее этнофедеративным модерным государством. Это не простое совпадение. По большому счету, один и тот же принцип политической организации пространства через признание автономии этнической общности перешел в новое агрегатное состояние со сменой государства.

И именно здесь наследие Цымбурского начинает играть. Он уделял большое внимание постимперской организации пространства и, говоря о делах постсоветских, использовал оппозицию суверенитета факта и суверенитета признания. Это как бы CUV и SUV в мире государственного строительства: суверенитет факта выступает этаким тяжеленным рамным лендкрузером, а суверенитет признания — принципом несущего кузова.

Россия в первые годы своего суверенного путешествия опиралась во многом на суверенитет признания. Этому способствовал и образ Ельцина как максимально авторитетного и последовательно демократического политика (на какой образ работало банальное уважение со стороны республиканских элит, сумевших взять суверенитет своих республик благодаря Ледовласому), и униполярный момент с особым отношением США, и собственно слабость высосанной за советское время России.

Цымбурский обращает внимание на, казалось бы, парадоксальный факт: максимальное присутствие России в постсоветском пространстве совпадало по времени с периодом максимальной слабости центральной власти в 1992–93 годах. В это время Россия плотно присутствует и в Приднестровье, и на Кавказе, и в Средней Азии. И в этом сочетании можно увидеть смысл именно благодаря работе с оппозицией «факт–признание» — в том числе потому, что подчас Россию представляли на рубежах совсем не российские регулярные войска.

Например, пик суверенитета Осетии (также подробно описанный Цымбурским) приходился на эти самые годы, когда югоосетинское ополчение отбило грузин, а североосетинское порешало вопросы в Пригородном районе. Шли речи уже об ирреденте и создании единой осетинской воинской силы, которая выступала бы в регионе фактором российского влияния — но не через оккупацию или навязывание своей воли, а через признание прав на самоопределение и государственность народа, ставшего одним из учредителей государства РФ.

Уже сегодня мы можем увидеть обратное: следствием обратного сплочения РФ великой Русью, точнее проявления конкретной (профанической) формы этого сплочения, стало сужение авиасообщения страны до состояния, которого не было даже в СССР.

Все это вместе заставляет нас пристальнее смотреть на федерализм как государствостроительную субстанцию.

Крайняя степень выражения «суверенитета факта» в условиях невозможности содержания огромного репрессивного и силового аппарата — это складывание неформальной сетки контактов, которая воспроизводит себя и свою власть в рамках частных коррупционно-компромативных договоренностей. Это само по себе разрушает государство, а правление через суверенитет факта требует постоянного тяжелого напряжения сил — которое однажды становится невоспроизводимым, и в такой момент отсутствие усилия разрушает государственное управление, втягивая страну в тяжелый политический кризис.

Тонкая работа с суверенитетом признания через федерализм снимает с центрального государственного аппарата эту неудобоносимую ношу, и благодаря продуманности архитектуры федерализма она сама по себе становится динамической системой постоянной выработки понимания общего блага и совместной работы на общее благо. Каждый субъект федерации имеет прямой и легальный интерес в росте своей признанности в том, чтобы постоянно работать на «суверенитет признания» — внутри государства через экономическую самостоятельность и общегосударственные инициативы, а вне государства через активное контактирование и институционализацию ВЭД и политических связей. Даже после двадцатипятилетней сушки Чечня, например, является для РФ мостиком в арабский мир, который обеспечивается в числе прочего религиозным консерватизмом внутри республики. Живой и налившийся соками федерализм предполагает десятки и сотни таких же живых и, главное, легальных контактов, усиливающих включение федерации в процессы, выглядящие внешними по отношению к ней.

Это в огромной степени касается и русских регионов. Думаю, после наших штудий практики работы «Сибирского соглашения» можно принять как факт, что первый заход на федеративную Россию не сложился именно из-за неравноправного положения русских регионов и отсутствия признания политической субъектности русских именно через институты федерализма.

В этом ракурсе можно отметить, что региональные элиты славянских регионов естественно выступают как защитники общего блага. Имея плотный контакт с «землей» и в то же время открытую дорогу в карьеру на федеральный уровень (вплоть до министра и президента), представители русских регионов заинтересованы в том, чтобы отстаивать общегосударственные интересы. Если эти регионы не имеют подходящего уровня политического веса, на Центр начинают влиять узкие группы людей, как правило не видящих долгого государственного интереса, а часто — вообще неспособных к стратегическому видению. Это проявилось и в известной истории с залоговыми аукционами, и в ряде событий последних пяти лет.

События же последних двенадцати лет делают потенциал русского вклада в федерализм еще более весомым. Регионы со спорным признанием обречены плотно бороться за свое признание и влиять на приграничные страны. В этом ракурсе остановка СВО по ЛБС может таить для России много возможностей — которые будут работать не через лоббирование решений через «близкие к телу» лица, а через вполне легальную и институционализируемую практику политической работы со стороны самих полупризнанных регионов — да и признанных регионов российского юго-запада. Когда 7–8 областей будут пробивать свой железный интерес в защите через парламентскую фракцию и усиленный Совет Федерации, это будет наверняка более эффективно, чем делать то же самое посредством видеообращений жителей.

В очередной раз отмечу, что такие проективные штуки сегодня звучат как издевательство. Но в контексте телеграммной жизни важно другое.

Хорошо построенная архитектура федерализма, способная выступать несущим кузовом (как у Нивы), через работу с суверенитетом признания неизбежно будет порождать высокую внешнеполитическую активность России. Само собой, эта активность, находясь в руках регионов, не имеющих силового потенциала и выхода к внешней границе, будет носить скорее экономический и культурный характер. Но, тем не менее, это будет кристаллизовать «имперское наследие» и способствовать рисованию образа России вовне как страны, в очередной раз берущей на себя имперское бремя. И это серьезный вопрос к проводникам идеи «большой Финляндии»: не факт, что развитый федерализм хорошо бьется с основными несущими чертами этого проекта.

Но то, что НИВА ФЕДЕРАЛИЗМА выступает основным залогом самого будущего России как единого государства — факт, выглядящий чем-то вроде «яблоко падает сверху вниз».

1. Изначально Острог был складом разработок интересных тем. Это задало как характер нашего контента, так и специфику нашего устройства.

В контенте я старался не отсвечивать своими личными убеждениями; комбинировать углы зрения, формировать конструкции под дискуссию. Архитектура чата и админки сложились сами по себе; но в рамке, помогающей дискуссии. И там, и там собрались люди очень разных взглядов; и стремление провести свои представления, например, об истории России 20 века, в жизнь делаются обоснованными фактурными суждениями.

Поэтому у нас стоят маркеры имен в канале: каждое отдельное высказывание есть мнение не Острога, а отдельного админа. Мы не играем в т. н. «объективность», но проводим свои видения мира в жизнь через оспариваемые тезисы.

С одной стороны, накал дискуссий в чате и в среде иных каналов вокруг наших тезисов не особенно горяч. С другой стороны, ставка на исследовательскость и дискуссионность задала движок нашему прерывистому, но живому издательскому делу. Люди с большими, сложными мыслями и решимостью эти мысли записать, готовы доверить свои тексты нам для издания. С учетом культуры дискуссии в восточной Европе это можно назвать неожиданным и хорошим промежуточным результатом в деятельности, конечную цель которой пока даже сложно сформулировать.

Пользуясь случаем, прошу прощения у предзаказавших книгу по Мьянме: мы затормозились с выпуском, в основном из-за моих внешних заморок, которые невозможно игнорировать. Но надеюсь, недели через три примемся уже за возню не редакторскую, а типографскую.

И объявляем призыв в чат: после нашествия хорниботов он закрыт, но время от времени есть смысл вливать свежую кровь.

И призываем подписаться на канал автора книги Warlordism 101: не так давно он ожил и делает очень интересный контент, в основном про Азию и вооруженное насилие (в каковом важно начать разбираться до того, как оно постучит в дом)

2. В последнее время можно видеть и в чате, и в канале более ясно обозначенные политотные акценты. Это связано со спецификой времени: ощущение «все все понимают» становится настолько острым, что некоторые люди даже спрыгивают в эмиграцию стремясь избежать ответственности за многолетнее испражнение в русские головы. Случится чего этой осенью или нет — в любом случае есть смысл выбросить флаг, даже в рамках того изначально аморфного текчего состояния мыслей, которое воспроизводит Острог.

Та часть моих убеждений, которую осмыслено воспроизводить публично, состоит в образе желательной будущей России. Это по-хорошему ледовласая Россия: этнофедеративная с оформление русской политической субъектности в уровень с политиями других коренных народов; демократическая по форме и республиканская по содержанию; свободная от доминирование какой-либо идеологической силы или конструкции; стремящаяся совмещать крепкую социалку с рыночным характером экономики.

Я со скепсисом отношусь к части этих вводных; но считаю, что стать пространством выработки общего блага РФ сможет только в такой сборке. Мы можем не любить бензин из-за его запаха и цвета, и характера текучести; но это не позволяет нам заправлять машину на бензиновом двигателей кумысом. Точнее, технически это можно сделать как минимум один раз — но, возможно, не стоит пробовать.

Соответственно, Острог заведомо комплиментарен медиасубъектам или политикам, которые пробивают сходный характер «правильной» России либо ведут борьбу хотя бы в одном из направлений, способных нас к этому правильному устройству приблизить.

Значимая часть контента под моей подписью заточена под это. Продолжая линию пищевых метафор, я как бы вялю мясо под карпаччо или прошутто. Исторические материалы, концептуальные работы, сторонние аналитические выкладки — все это сводится и подается в виде медиаконструкций под дискуссию или строительство нарратива; так, чтобы крупный медиасубъект или политик мог брать этот контент и нарезать ломтями на хлеб; или постругивать мелкими стружками в готовящуюся пасту по-настоящему публичного медианарратива.

Есть популярное представление, что человек постоянно ко всему приспосабливается. Но помимо этого человек и сам постоянно приспосабливает под себя сначала психику, потом (совместно с другими) социальные нормы, а потом и природу мира, в котором живет. Потенциал человека как субъекта изменений, особенно социальных, предельно велик. Это хорошо видно, если (собственно снова) включать институциональную рамку. Складывается практика, потом стабилизируется, потом теоретизируется и после превращается в кросс-поколенческую норму.

Хороший пример здесь — гендерные взаимоотношения. Вскоре после войны стали широко распространенными три разрозненных социальных явления.

Прежде всего, с фронта пришло не так много мужчин. Значимая часть вернувшихся была покалечена — физически или духовно. Женщинам нужно было их беречь и брать на себя много новой работы.

В то же время, годы поздней гуталинщины, советский двор становится крепко криминальным местом. Об этом собственно «Баллада о детстве» Высоцкого: просто будучи подростком, живущим в таком дворе, стать участником делюги было, возможно, легче, чем жителю советского двора года 89-го. Поэтому женщинам нужно было любой ценой уберечь своих сыновей от криминальной дороги.

Вместе с этим год от года красная полития все более толерантно смотрела на возможность организации кэшфлоу посредством сбыта акцизного товара — и постепенно культура пития становилась все более и более нормативной. «Ирония судьбы», в которой нормальные мужики допиваются до того, что садятся в самолет не того человека, а ответственный руководитель ужирается до степени «моется в пальто», — это уже апофеоз скрытой пропаганды алкоголя как маркера мужской идентичности.

Постепенно это породило устойчивое «как есть», в котором женщина несла на себе огромный объем обязанностей, а мужчина — и подрастающий, и зрелый — был как бы изначально лишен части субъектности и при этом привыкал пить, что ограничивало его волевой и умственный потенциал.

Чуть позже проходит теоретизация — складывание дискурсов, обосновывающих такое положение дел. И социально, и научно, и биологически женщина выступала тянущей на себе всё спасительницей, а мужчина — заведомо инвалидным субъектом, как в известной статье «Берегите мужчин!».

И вот, уже в рамках сложившегося и постоянно усложняющегося дискурса сложилась кросс-поколенческая социальная норма. Девочек приучают к самостоятельности и к тому, что мальчики — «ну такие»; мальчики приучаются к превосходящей роли женщины и к алкоголю, который делает их «ну, такими» уже надолго, часто необратимо.

Это свойственно, конечно, не всем; работа социальных норм — штука диффузная. Но весьма и весьма многим. В итоге мы фиксируем, например, практику, которую проговаривает уважаемая Анна Кулешова: женщина отправляет мужа на СВО (ОТПРАВЛЯЕТ МУЖА), потому что статус вдовы лучше статуса разведёнки; и какой-либо этической проблемы, либо проблемы социальных взаимоотношений у нее в голове просто нет: потому что социальная норма несубъектности и «ну, таковости» мужа в ее среде обитания просто даже не обсуждается — настолько плотно укоренена. Изначальное простое совпадение во времени нескольких явлений породило социальный мир с долгими нормами.

Поэтому важен характер освоения нами истории. Какие образцы из нее мы берем; какие психологические и духовные характеристики оттуда вытаскиваем.

Например, есть популярный сюжет про то, что Сталин угрожал руководителям расстрелом и благодаря этому работа спорилась. Технически это было так, угрозы работали; но можно ли сказать, что они работали через страх? Индустриальные руководители тех лет — это люди, которые первый инфаркт получали в 29+ лет. Можно ли запугать таких людей? Может, и можно, но не страхом смерти; а следовательно, и психологический механизм тут не про страх как таковой, не про трусость — а про что-то более тонкое. И это «тонкое» мы можем на самом деле увидеть, например, в воспоминаниях наркомов. Это и уважение к своим преподавателям; и боление за успех своего дела, и за успех армии; и, как бы странно сегодня это ни звучало, — честь коммуниста; на худой конец — опасение, что вслед за собственным расстрелом репрессии коснутся семьи, — но это тоже история не про страх, а про ответственность, которая выше страха.

Но вот мы видим человека, который пересмотрел Гоблина, перечитал всякой идеологизированной муры и начал думать, что главное, чем двигал Гуталин, — страх; что это была ключевая мотивация руководителей, совершивших, при всех сложных вводных, ряд непревзойденных подвигов в создании и организации работы промышленности. Такой человек прежде всего легитимирует страх как источник энергии для принятия решений. Он позволяет страху диктовать свои решения; включать его в практику работы с подчиненными или в целом с коллегами. Постепенно он привыкает включать страхи в отношения с близкими. По итогу такой человек отравляет свою жизнь и уродует социальные практики, в которые включен напрямую, — хотя буквально из того же исторического сюжета можно было вытащить, например, принцип «развитое чувство ответственности выше страха смерти».

И эта история, конечно, не только про индустриальных руководителей сталинских времен. Она и про Ванек-ротных; и про простых рабочих; и про коллаборантов, и про новомучеников.

Выбирая близкое по духу прошлое, мы выбираем планку, которой тянемся соответствовать. Соответствуя планкам, мы творим и изменяем себя; и через изменение своего поведения меняем в долгую пространство социальной нормы вокруг себя.

Время от времени мы сталкиваемся с разговорами про ту или иную фазу противостояния «патриотов» и «либералов», причем семантическое оформление этих терминов выглядит как рилс про борьбу ящеров и древних русов. Патриоты часто понимаются как лоялисты и мал-мала националисты, а либералы — как вечная оппозиция, сидящая на чемоданах, и тем не менее почти всесильная.

Этот троп берет свое начало в дискурсе газеты «День» и прочих «национал-патриотических» газет. Но насколько он основателен?

Ведь, на минуточку, патриотической идеологии как таковой не существует. Существует совокупность лояльностей феноменам или образам феноменов, из которых складывается композиция Отечества. Само собой, у каждого своя совокупность этих лояльностей, и во что-то относительно массовое эти совокупности собираются только благодаря медиапузырям. Но это не основная проблема патриотизма как самоопределения.

Основная проблема состоит в том, что патриотизм — это всегда вторичная конструкция относительно базовой идеологической-как-мировоззренческой основы мировоззрения. Именно поэтому ничего не получилось у комитета 25 января и достаточно скромны успехи условного НОД. Разные идеологические основания по-разному выстраивают композицию лояльности. Идеологий не так уж много — но тем не менее, попытка собрать под «патриотами» людей разных идеологических базисов, сколь угодно похожих по ситуативной сетке лояльностей, как правило не имеет сущностной и политической перспективы .

С либерализмом ситуация на самом деле не лучше. Это да, была большая идеология, одна из трех; но беда в том, что в борьбе идеологий либерализм победил: и теперь, после 1991 года, это уже не идеология как таковая.

Большие идеологии как бы воплощали отдельные векторы из лозунга французской революции. Свобода — либерализм, равенство — социализм, братство — национализм. Оформившись в XIX веке, они вступили в непримиримую борьбу в веке двадцатом: «братишки» были разбиты военным путем, фанаты равенства пришли к моральному поражению. При этом либерализм включил в себя важные черты побежденных: от «социализма» это социал-демократическая составляющая в дееспособных государствах и установки, которые принято называть «кейнсианством». От национализма — это базовый дизайн национального государства, которое черпает свою легитимность от нации, это государство учреждающей.

В целом, если еще нет, очень рекомендую освоить работу Дж. Шварцмантеля «Идеология и политика». Это базовая книга, позволяющая хотя бы начать понимать специфику идеологии как исторического и политического феномена. Но теперь пойдем дальше.

Итак, после 1991 года либерализм — это мейнстримное мировоззрение, вроде шароверия: очевидно, что это одна из очень спорных концепций Земли, но в силу ее популярности это просто элемент нормального мировоззрения. Разумный человек не пытается вникать в концепцию или доказать ее пагубность, потому что ничего поменять не удастся. Так же и с либерализмом, особенно относительно РФ.

Потому что государство РФ сложилось институционально через эту мировую победу либерализма. И либерализм как идеология встроен в РФ индисигн, в Конституцию и базовые интенции государственного развития.

И как бы серьезно ни косплеили сегодня некие люди времена и практики господства идеологии марксистской — этот базис остается и вылезает в очень неожиданных местах.

В частности, через пусть тысячу раз недемократично начатую бодалку: то же привлечение частной компании к ведению warfare — это явно неолиберальная, причем очень радикальная практика (сколь бы плотными ни были неформальные договоренности между «Вагнером» и МО).

Вы можете указать на то, во что сегодня превратились индивидуальные свободы и экономическая инициатива. Но я в ответ предложу посмотреть на катастрофичные последствия этого положения. Эта ситуация подсвечивает зазор между государством и государем, о каковом зазоре — ниже.

Соответственно, у человека, лояльного государству РФ, то есть в принципе признающего право РФ на существование, уважающего законы этого государства — в идеологическом плане есть только один путь выстроить свою позицию: начинать ее наименование с приставки «либерал-». Либерал-сталинист (как Пучков, который вряд ли отказался бы от заработанных на переводах денег ради должности оперуполномоченного в Соль-Илецком лагпункте в 1938-м), либерал-националист, либерал-социалист, либерал-зетист, либерал-путинист.

Если человек берется сказать, что он не либерал — он выступает против мирового устройства лишь фоново. Конкретно и политически он выступает против государства РФ как такового. В этом плане к «экстремистам» в виде «граждан СССР» можно относиться как угодно — но нельзя не признать, что эти люди имели мужество сказать «Б» после своего «А». То же самое касается ультраправых из нулевых, доросших до мощных экстремистских сообществ, бравшихся за идею государственного переворота.

Государственник в России значит либерал, твердо и четко. Может ли патриот быть антигосударственником? Вопрос философский, поэтому сформулируем другой: значит ли это, что либерал — всегда путинист?

Как ни странно — нет. Мы с опорой на «Гарь» уже пятый год говорим о разнице между государством и Государем — и эта разница не может не иметь политического выражения.

Можно быть лояльным государству и выступать против правящей силы — как, например, те же национал-патриоты в 90-х или протестующие в США во время Вьетнамской войны.

Для интереса можно и сконструировать ситуацию. Например, человек вслед за Ядринцевым считает, что сила государства — это самостоятельные и состоятельные люди. Они платят налоги, и государство не нуждается в том, чтобы эту страту опекать, кормить ее пособиями либо создавать для нее рабочие места. Эти люди сами себя занимают и сами создают рабочие места, когда это необходимо.

Но в условной конкретной ситуации Государь ведет другую политику. Он создает лояльные ему массовые общности, плотно аффилированные с государственным кошельком. В этом случае, с позиции носителя позиции, Государь стреляет государству в ногу — и соответственно, ради общего блага нужно быть в оппозиции субъекту, который в моменте занимает совокупность ключевых должностей внутри ансамбля государственных институтов.

Можно и наоборот — быть лояльным Государю и выступать против своего государства (особенно если Государь действует ему во вред). Например, примерно такая позиция была у тех людей, которые открыли американцам систему прослушки в их посольстве. Люди работали против интересов своего государства, но в рамках повестки, задаваемой Государем. Можно привести пример и из сегодняшней практики, но мы не будем этого делать.

Подведем итоги. Бинарная оппозиция «патрики/любера» в лучшем случае устарела. В худшем — она никогда не была релевантной, и с самого начала была не более чем устойчивой риторической конструкцией, перекочевавшей со страниц газеты «Завтра» в поздних 90-х в лоялистские телеграм-каналы.

Соответственно, как таковые «либерал» или «патриот» — это не позиция. Это лояльность дискурсивной линии, не более того. Более того: Вы и либерал, и патриот по умолчанию — если не ведете борьбы, направленной на уничтожение государства РФ.

Если Вы, как частное лицо или как представитель социальной страты, хотите занимать политическую позицию, Вам нужно триангулировать свою интенцию. Определиться с идеологической симпатией; определить свое отношение к государству; и определить свое отношение к Государю — коллективному субъекту, имеющему в руках ключевые государственные должности и проводящему единую политику.

Первое нон-фикшен произведение появилось в 1965 году: во время лебединой песни контовской науки, позитивизма и объективности. Продажи нонфикшена сравнялись с продажами фикшена в 2014 году — когда постмодерн застарил даже раннего Пелевина и люди надежно группировались по медиапузырям со своими герметизирующимися рамками отношения к «факту» и «правде».

Нон-фикшен спекулирует на профанизированном, вышедшем в массы и оттого упрощенном понимании «фактов» и «действительности» — и это обуславливает его достаточно быструю деградацию. В 2024 крайним образцом унылости жанра был панчиноподобный «научпоп», прыгающий от метафоры к спорной теории и наоборот. В 25-м постучали из ЭКСМО серийными нейрокнигами выдуманных японистов. Чтобы делать нонфикшен, теперь достаточно разогнать до уровня вселенской хуцпы понятие авторской мистификации да шмалять слопом по площадям. Возможно, у ЭКСМО даже не бьется экселька по прибыли — но они своим техническим нонфикшеном забивают площадь, чтобы не появились авторы, которых придется уважать.

И это вполне естественная ступень развития «нофикшена» в эпоху постмодерна. Что — факты бьются с википедией, стиль относительно читабелен (людей десятилетиями приучали в новучности), некая ЦА заходящих в читай-город есть. Собственно, чего же боле? На ярмарке нонфикшен-2037 выиграет строка кода, запускающая ии-агента, промптами набивающего книгу под запрос за десять минут.

Если, конечно, мы не вернемся к основам. Ключевое — хорошо рассказанная история, и в этом плане никакого нонфика не существует. Существует комплиментарность аудитории и подходящие механизмы верификации/комплиментаризации.

Прежде всего, это биография рассказчика. Бывал там-то, занимался тем-то и ему есть что сказать. Здесь авторская мистификация находит свое органичное место: немного деталей для украшения образа либо образ, откровенно сказочный.

Далее, это следование прозрачной методологии. В исторической/социальной/биологической книге прошаренный читатель видит знакомые интеллектуальные тропы и доктринальные установки, в идеале — знакомые классичные имена — и это задает комплиментарность. Тяжелее нести дичь, если двигаться вне признанных авторитетов.

И наконец, это мышление и язык автора. Небанальные сопоставления, яркие образы, свежие выводы. Здесь объективность и прочая контовщина уходит покурить — а оптика автора, вырощенная достаточно сильным умом, решает и уже своими искажениями задает читателю возможность критиковать и брать знание через внутренний спор (а может и внешний — сегодня как никогда легко написать автору в комментарии, лс либо на почту).

Отсутствие фантазии и «фокус на фактах» не равно достоверность. Мы вновь разбиваемся по нишам, чтобы слушать истории.

И так во все века.

Одно время популярно было говорить про присоединяемую/присоединенную Украину как про «УССР 2.0», при этом о формате присоединения мало кто думал. Поговорим о двух вариантах: том, который на самом деле РФ начала, и радикально более жестком — назовем его угольным вариантом.

Первый вариант мы уже увидели на примере республик Донбасса и новоприсоединенных регионов: они проходят референдум, правильно голосуют и приобретают все необходимые рамки политического представительства, в том числе выдвигают от региона двух сенаторов + на них нарезают одномандатные округа.

Наследуя и советским, и имперским практикам, РФ стремится не просто включить регионы в систему политических институтов, а кооптировать местные элиты, чтобы иметь их лояльность и в целом работать с населением через них. Поэтому осмысленно было бы ожидать и определенной доли депутатов по партийным спискам от новых регионов, и неформальной договоренности о квоте представителей украинского макрорегиона в органах исполнительной власти — например, двух или трех федеральных министров.

Для кооптации элит важно не просто выделить места в институтах, но и подобрать туда влиятельных людей, которые были бы, соответственно, вчерашними участниками «Слуги народа» и иных украинских политических партий — в том числе и радикальных.

Когда Россия еще не имела нужды в такой всеукраинской кооптации, один из создателей запрещенного ПК Илья Кива не вылезал из телевизоров. Поэтому особенных репрессий относительно ветеранов радикальных сообществ не стоило бы ожидать в случае успеха Zахода. Ветераны одного полка в качестве пленных получили по айфону и тирамису — а что бы получили, оказавшись в положении признавших советскую власть басмачей? «Сенатор Денис Прокопенко подрался с сенатором Али Гидаевым в туалете Совета федерации из-за золотого стечкина».

Про Киву можно сказать, что кроме медиа его особенно никуда не пустили. Но можно и глянуть данные по сенаторам от донбасских республик — сколько там заслуженных ветеранов 14-го года, и сколько — бывших украинских чиновников.

А теперь пара абзацев по сравнительной этнополитологии. Чеченцы в СССР были угнетаемой нацией, имевшей серьезные ограничения даже в легальной трудовой занятости. Их особое (и на самом деле достаточно спорное) положение в современной РФ выбито в течение примерно 15 лет борьбы: от избрания Хасбулатова депутатом ВС РСФСР до воцарения Кадыровых.

Украинцы же в СССР имели долгий опыт работы и лоббирования своих интересов внутри структур большого государства северной Евразии. Опыт, который полностью в общем даже не пресекался.

В случае успеха Zахода этот опыт наложился бы на более развитые, чем у российских политиков, навыки работы в конкурентной политической среде. Число украинских депутатов и сенаторов было бы не сильно велико — около четверти от общего числа. Но, блокируясь с условным ЛДПР или Новыми людьми, украинцы смогли бы сформировать «блок вето» относительно невыгодных им законопроектов, требующих квалифицированного большинства — вроде межпартийного «южного вето» в США времен Нового курса, небольшого, но достаточно сплоченного и контролирующего ключевые парламентские комитеты.

Кстати, с таким украинским ренессансом по партийным спискам стали бы чаще проходить в Думу депутаты отчетливой украинской идентичности из Тюменской области или с Дальнего Востока — из мест, где удельный вес выходцев из Украины во 2–4-м поколении достаточно высок.

В этом контексте стоит еще помнить, что сегодняшнее положение парламента в виде строя строилось более десяти лет и сегодня поддерживается практически в ручном режиме на всех уровнях власти. При серьезном изменении в самом верху строевая солидарность парламента тоже уйдет в прошлое.

Что бы мы имели по итогу? Крепкое национальное лобби в высших институтах государственной власти. Лобби людей, почти два поколения проживших независимо от Москвы и чувствующих себя в моменте проигравшими.

И само собой, на каждого сенатора и депутата приходилась бы клика медийщиков и прочих помощников, влезающих без мыла в околополитические российские круги. В этой клике, само собой, было бы немало охотников за личными данными российских генералов — вслед за кооптацией элит не могло не прийти послабление относительно проявивших лояльность националистов.

Доступ к информации, финансам, и принятию политических решений в масштабах всей РФ, позволил бы людям, уже пятое поколение чувствующим себя украинцами, работать вдолгую и успешно на максимальное ослабление государства. Это был бы их абсолютно естественный, индисигн, фокус работы: повысить степень своей автономии и подготовить почву для сепарации на максимально выгодных позициях (что уже было проделано один раз, в 1991-м).

Угольный вариант выглядел бы пожестче. Идеологическое обоснование нашлось бы быстро: «мы против нацизма, поэтому лишим нацию нацистов гражданских и политических прав до их выздоровления; а самых активных и уважаемых поселим в оздоровительные лагеря для того, чтобы выздоравливали активнее».

Даже при полном лишении населения политического представительства России пришлось бы держать на этих землях крупный контингент, а творящееся там напоминало бы жизнь Чеченской республики в годы второй кампании до выдвижения Кадыровых. Ветераны бы возвращались домой чаще, чем возвращаются сегодня. При этом возвращались бы не израненные, истомленные воины; а люди, привыкшие к человеческой крови. Их работа в Украине была бы постоянным полуформализованным вооруженным насилием над излишне буйными жителями.

Население бы понемногу уезжало, и РФ бы этому не препятствовала. И даже помогала в хороших районах. На очищенной от нацистского населения земле можно было бы воссоздать казачество: поселенцев, имеющих налоговые льготы и свободу политической самоорганизации; но в ответ обязанных нести службу и выступать на нее с буханкой и парой дронов.

Такой режим так или иначе обходился бы дорого и из-за армии, и из-за санкций. А степень отравления страны в целом духом насилия была бы выше, чем та, что есть сегодня.

Наконец, вспомним: во время второй кампании РФ хватило примерно на 4 года такого режима в Чечне, потом пришло время полноценной интеграции и установления легального мира. Насколько хватило бы РФ на то, чтобы в таком режиме удерживать в двадцать раз больше людей — внешне неотличимых от русских, неплохо образованных, имеющих на порядок больше дыр в границе, чтобы перебраться в коренную РФ?

Палитра вариантов выстраивалась бы вокруг этих двух крайностей: минус один сенатор из честно кооптированной украинской элиты — это примерно + 20 замученных активистов. Либо представительство, либо оздоровительные лагеря. Попытка совместить давала бы негативные следствия по обоим линиям.

У обоих вариантов есть одна схожая черта: масштаб проблем, встающих перед Россией, тем меньше, чем меньше людей интегрировала бы РФ. Иметь под боком враждебное государство даже с ядехкой НАМНОГО более безопасно, чем иметь мощное лобби враждебного народа в ключевых государственных и политических институтах своей страны. Создавать из близкого этнически, достаточно многочисленного, образованного народа орду париев, которым нечего терять — возможно, более опасно, чем иметь у себя в стране мощное лобби этого народа.

Схожесть итога предлагает нам повторить старый тезис: РФ по своим базовым установкам, заложенным еще во времена Ледовласого, не настроена под внешнюю экспансию и большие территориальные присоединения. 

Именно поэтому практически все сторонники агрессивной внешней политики — фанаты СССР, евразийцы, имперцы и тп — политически представляют собой свору прилипал, а не волевые сообщества, строящие своих политических субъектов. Если бы они были настроены на «возврат» по-взрослому, мы бы увидели уже не одну попытку прямого переворота и хоть сколько-нибудь жизнеспособные концепции государства. Но этого нет, даже «четвертую политическую теорию», по словам создателя же, только «предстоит создать». Пышные возвращатели лишь подыгрывают приятным для них движениям государевой руки.

А вот кто ее двигал в сторону, явно пагубную для государства?

Унитарно устроенная власть хороша там, где ее поддерживает само по себе пространство власти, которое понимаем как сборку — в котором равноправными элементами выступают и т. н. «менталитет», и демография, и география и прочая прочая.

Там, где само пространство помогает складыванию однородных практик власти; там, где выстроена консистентная система институтов управления и собственно сама власть хорошо институционализирована.

Иными словами — там, где можно убрать трех подряд руководителей конструкции, и четвертый даже не сменит стратегии: потому что благодаря однородности система имеет длинную скамейку запасных со схожим образованием, управленческим опытом, капиталом связей.

В оптимуме унитарная власть требует и достаточно компактной территории. Французам для своей однородности пришлось плотно возиться со своими окситанцами-корсиканцами, и так в принципе до сих пор не довозились (и деколонизация в этом ракурсе выглядит как УСИЛИЕ К КОНСИСТЕНТНОСТИ управляемого пространства).

В России совсем иначе. Сложная география, сложная демография, очень разные и устанавливавшиеся больше столетия порядки власти в регионах (при этом каждая непродуманная административная реформа вдолгую только усиливает особость порядков властвования в разных уголках страны).

Но самое главное — неоднородное напряжение пространства власти. Настолько неоднородное, что от силы к слабости и наоборот власть может двигаться в рамках одного политического режима, а иногда и в рамках правления одного человека.

Поэтому одна из ключевых функций федерализма и составляющих его долгих властных конструкций — резервная структура организации политической власти, в случае политического кризиса в центре пересобирающая страну; выдвигающая политиков и политические силы, стоящие до времени на вахте и докручивающие общий АССАМБЛЯЖ властного пространства до рабочего состояния. Помимо нацреспублик как балансиров, тут много значат и крепкие «великоросские» регионы — но мы пока не готовы к этому разговору.

При этом федерализм изначально заводился даже не как резервная, а как ключевая из несущих конструкций власти; переведшая государство РФ как пространство политической власти от формата «антипартийные выскочки в Белом доме» 1990 года к формату «успешно преодолевшее ряд кризисов, дееспособное государство» 1999 года.

10 Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов;

11 уверено в ней сердце мужа ее, и он не останется без прибытка;

12 она воздает ему добром, а не злом, во все дни жизни своей.

13 Добывает шерсть и лен, и с охотою работает своими руками.

14 Она, как купеческие корабли, издалека добывает хлеб свой.

15 Она встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и урочное служанкам своим.

16 Задумает она о поле, и приобретает его; от плодов рук своих насаждает виноградник.

17 Препоясывает силою чресла свои и укрепляет мышцы свои.

18 Она чувствует, что занятие ее хорошо, и — светильник ее не гаснет и ночью.

19 Протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено.

20 Длань свою она открывает бедному, и руку свою подает нуждающемуся.

21 Не боится стужи для семьи своей, потому что вся семья ее одета в двойные одежды.

22 Она делает себе ковры; виссон и пурпур — одежда ее.

23 Муж ее известен у ворот, когда сидит со старейшинами земли.

24 Она делает покрывала и продает, и поясы доставляет купцам Финикийским.

25 Крепость и красота — одежда ее, и весело смотрит она на будущее.

26 Уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее.

27 Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности.

28 Встают дети и ублажают ее, — муж, и хвалит ее:

29 «много было жен добродетельных, но ты превзошла всех их».

30 Миловидность обманчива и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы.

31 Дайте ей от плода рук ее, и да прославят ее у ворот дела ее!

Думалось этот текст сделать на восьмое марта, но не задалось — добрался только сейчас.

Понятиями в стиле «традиционная семья», «патриархат» бросаются сегодня все, кому не лень. Госуха ставить традиционную семью и духовные ценности в каждый пышный документ, феминистки борются с этими понятиями, а красивые женщины в рилсах постоянно поминают мамонта, которого мужчина всегда приносил домой.

Собственно, мулька про мамонта — это новодел из новоделов. Логически она вытекает из дарвиновских представлений об эволюции, которым дай Б-г полтора столетия как таковым. Выше мы сослались на историю о том, что антропологи не согласны инфлюенсерками-дарвинистками; а в веке Дарвина все было прямо совсем не про мамонта.

Передача приданого посредством брака сильно улучшала положение мужа; а в России в гвардейских полках сознательно поддерживались обычаи довольно роскошной жизни: чтобы там нельзя было служить на одно жалование. Молодой корнет получал деньги со своего поместья, которым часто управляла, например, его мама или тетка. Иными словами, мужчина-добытчик это часть истории про нуклеарную семью 20 века, а баланс в добыче мамонта веками пляшет, тяготея иногда к мужской стороне, а иногда к женской.

Нам в этом плане интересно, как видит вклад женщины в семью книга притч Соломона — самой деловой/рабочей книги Ветхого Завета. Чем и как может заниматься мужчина, мы расписали пару лет назад здесь, а чем может заниматься женщина — в эпиграфе; и мы видим, что вариантов вагон.

Идеальная жена любит работать руками. Еще она приобретает земельную собственность и организует работу на земле; занимается долгим и рискованным бизнесом, связанным непредсказуемой и местами злой логистикой. Она немногословна, сильна и добра. А что же муж?

Муж сидит у ворот со старейшинами земли. Лентяй, пошел бы жене помог с пурпуром и виссоном!

Но не все так просто. Он сидит с уважаемыми людьми, определяющими, как регулируется жизнь их города. Он сидит у ворот, потому что наблюдает за ходом вещей (и наверное, потому что готов встретить врага). Его дело — поддержание, воссоздание, иногда изменение или даже разрушение социальных норм, посредством которых живет город.

И это ключевое. Жена может быть уверена в том, что ее не обманут с землей; что моряки не попытаются ее умыкнуть; что злой проходящий мимо варлорд не похитит и не сожжет ее виссон и пурпур, потому что муж в числе достойных мужей сделал город сильным; потому что ссориться с её мужем — значит подписать себе смертный приговор.

Для тех лет, когда еще не существовало государства в современном смысле слова, значимость мужа в этом смысле понималась буквально. Но и в остальные времена этот механизм работает: бизнес хорошо делается там, где построены социальные нормы, благодаря которым вести дела — безопасно и комфортно.

Эта мужская функция может иметь много выражений. Первичное — это, возможно, священство: авторитет говорящего с Богом принимается людьми и задает содержание основных протоколов. Это администратор или юрист — максимально буквальное значение. Это и военный: защищая свою землю, он защищает сложившийся в ней социальный порядок. Нападая на чужую землю, он ищет укрепления социального порядка на своей родине через приращение материальными ресурсами либо землей.

Развалилась ли эта история с приходом вестфальского государства и капиталистического общества? Хочется сказать, что нет. В США, которые строились людьми, буквально понимавшими библейские заповеди, финансы в 20 веке стали не просто деньгами, а средством регулирования общественной жизни. Самый обыкновенный брокер/финансовый консультант в 1956 году выбирал, куда отправить тысячу долларов пожилого фермера: купить акции стабильной нефтяной компании, или же инвестировать их в странную компанию, выпускающую электрические печатные машинки. От того, куда пошла эта тысяча долларов, зависело, насколько скоро целый мир станет миром компьютеров и интернета.

Однако США это общество с традиционно слабым государством (каковую слабость тоже можно назвать чертой традиционного общества). В остальном мире ситуация посложнее, и мы часто оказываемся сфокусированы на добыче мамонта в ущерб тому, чем предписывает заниматься Соломон: сидеть со старейшинами у ворот города. Иногда нас злит, что женщины добывают мамонта лучше — но из Притч прямо следует, что женщина способна это делать хорошо и есть стоит этим заниматься.

Но как же мужчине эффективно сидеть у ворот со старейшинами земли? Этот вопрос открыт, пока можно сказать одно: если мужчина в три часа ночи спорит с анонимами в чатике TNO, не стоит гнать его спать. Может быть, через доказательство правильности программы Николая Вознесенского в независимой Коми он делает для своей семьи нечто не менее ценное, чем та тысяча холодных звонков, что принесла ему вчера квартальную премию.

Обличающий человека найдет после большую приязнь, нежели тот, кто льстит языком

Текст лета 2023 года, поставим здесь, чтобы не утонул в тележном архиве. Это один из ключевых наших некнижных текстов.

Народ-ленинист — это народ, который использует ленинские паттерны мышления, прежде всего социально-политического, в своей жизни. Представителю этого народа не надо быть левым- он может быть хоть анкапом, но онтологически-ленинистом.

И наиболее ярким примером выражения такого нутряного, онтологического ленинизма выступают рунаты просвирнинского корня. Мне лень искать конкретные тексты/полемику, перечитал много всего за 10+ лет — поэтому нижеидущие размышления могут выглядеть как борьба с чучелом. Никто не мешает обосновать, что того или иного у рунат нет — а как максимально близкий по времени случай такого нативного ленинизма можно использовать серию программных прогонов Р. Юнемана.

Свой приход к власти видится в этой оптики явление «Бога из машины»: некая политическая сила в момент, без присутствия иных, берет на себя некоторую «власть» и начинает товарить. Как правило проговаривается, что русских в РФ большинство и следовательно они сплотятся, дав мощную поддержку субъекту, краисталлизующему «русские интересы» (то, что приходит в голову в моменте конкретному представителю вида).

Мысль, что власть не совпадает своими границами с «системой публичных государственных институтов», а сами институты завязаны на диалог и договоренности даже в период позднего путинизма, в текстах рунатов не всплывает примерно никогда.

Если же реконструировать становление такого «Бога из машины», придется увидеть, что он в силу неготовности рунат к диалогам с самыми разными силами должен будет сопровождаться ультранасилием — и не только в отношении «новиопов», но и в отношении близких идейно людей — потому что говорить слова в оном фрейме это совсем не создание целостного и неспособность взять полноту власти субъекта.

Программы рунат как правило весьма радикальны и опираются на представление, что сразу после прихода их к власти государственная машина будет работать идеально — только успевай разглаживать обратно полотно национальных республик.

Собственно «отмена республик».

Кто может собственно «отменить» республики, политический субъект какой сборки — особенно в нынешнем политическом десигне РФ?

Имеющая квалифицированное большинство в парламенте партия? Нет, она не может инициировать огромную серию референдумов, не может и принять закон, который был бы выше Федеративного договора — так то не просто приложения к Конституции, а более раннего и основательного документа, документа по учреждению государства в сущности.

Президент? Нет, если только через чрезвычайное положение и связанное с ним организованное насилие во всех этих республиках — немыслимое без легализованного, хорошо структурированного и дееспособного субъекта, полностью лояльного. да, это уже будет совсем не президент.

Сборка вроде кооператива «Озеро» с контролем над парламентом? Нет, потому что ее власть опирается на массу серых договорняков с региональными элитами — прежде всего республиканскими. Личная уния с Кадыровым это только верхушка айсберга системы конструкций, заменяющих настоящий федерализм.

Для проведения настолько масштабных изменений необходим крупный, в сущности тоталитарный субъект, способный институционально контролить все ветви власти и проводить институционализированное же насилие одновременно в парах десятков субъектов федерации.

Напомним, даже во вторую кампанию в Чечне там перебывали практически все боеспособные части, а географически относительно локальный вызов в виде украинской войны потребовал кучи БАРСов и регбатов, и уже породил один путч. Таким образом, субъект не просто должен быть мощным — он должен после достижения контроля над институтами власти (с резким изменением их десигна) еще и выстроить хорошо структурированное под «национальные» цели государство — в частности потому, что даже лояльность вигилантов и компаний ветеранов тут будет достаточно спорной. И тут характерно, что вопроса о таком крупном новом Государе. его свойствах в среде рунатов просто никто не ставил.

Воображение факта однозначной активной политической поддержки со стороны ВСЕХ РУССКИХ такого тоталитарного субъекта не заменит, даже если окажется верным — а сам факт такого воображения есть проявление принципа демократического централизма- ну вы поняли.

И если у Вас в голове пронеслось «ну это естественное позиционирование любой внятной политической силы» -Вас можно поздравить с включенностью в этот ленинский интеллектуальный мир.

До чистого ленинского людоедства рунаты не дошли исключительно потому, что не продумывали десигн своего Государя. При этом сам характер целей и отношение к диалогу с иными протополитическими или политическими субъектами ясно обрисовывают нужду именно в ленинском Государе — который в формате постсовеременности сможет сосредоточить в руках достаточный объем власти и сохраниться при изменениях куда более серьезных, чем те, что несет украинская война — и этих изменений «кооператив» и государство под его контролем не вывозят.

Из этого вырастает главный вопрос, требующий ответа. Откуда вырос этот ленинизм? Первой версией ответа можно назвать Галковского: человек в 20 лет законспектировал всего Ленина, а в 40+ стал через жж прогонять, что и как надо устроить русским. Дальше генезис выглядит достаточно прозрачно.

И мб хорошо, если так. Ведь если не так, получается, что ленинизм рунат вырос САМ ПО СЕБЕ, как из семени одуванчика вырастает одуванчик.

И в пользу последней версии говорят некоторые досипайские правые проекты: это и хомяковское «Северное братство», и НСО — подход онтологично ленинский, сплоченный субъект-взятие власти-товарить врага в рамках жесткой модерной доктрины.

И если иметь мужество это принять, можно будет не избегать ленинской методологии. Соответственно перед рунатом первым актуальным вопросом встанет не «как собрать денег еще на 50 мавиков», а «как сложиться в дееспособного политического субъекта». Тогда и базовые волонтерские сборки станут видеться кирпичами, а не творожными зернами в свежей брынзе. От субъекта и понимания раскладов вырастет и программа, и стратегия — и то, и то придется сверять с ленинскими максимами, при этом тонко и системно понимая свойства современного общества.

Если рунатам будет хватать интеллектуальной честности, чтобы понять и принять своего Ленина (хотя мб кто аргументированно разломает мои конструкции), перед ними встанет две магистрали.

1. Строить из себя честного ленинского субъекта, нацеленного на захват власти и сохранение монополии на власть — учитывая, конечно, все изменения общественной жизни, прошедшие в последние полторы сотни лет. С ясным внутренним структурированием и определением -кто враг, кто попутчик, кто полезный идиот. Если пытаться честно вырабатывать с рунатской платформы эти позиции, могут получиться неожиданные выводы.

Под эту магистраль в целом приведем черты олдскульной ленинской политии:

Демократический централизм

Партия контролирует Советы от лица пролетариата. Так что законодательная и административная деятельность в руках коллегиального Государя, а не «народа». Суверен постоянно «утрясает» локальные решения с учетом локального социального расклада.

Единоначалие

Собственно в этих руках сосредоточена вся власть и собственность, способная приносить прибыль. В политическом поле других субъектов не существует, диалог с ними невозможен — если только не понимать под диалогом одностороннее тотальное насилие.

Красное право

Насилие легитимируется правом, так что правовая практика носит строго легистский характер без лишней вольности судей — но с соблюдением принципа единоначалия над судом.

Правовую норму, прежде всего карательную, делает публичный дискурс в медиа: во время оно заявляются новые и новые враги, которые попадают под жернова правосудия, имеющего уже готовые НПА для работы.

2. Глубокий пересмотр своей политической онтологии, целеполагания и как следствие оргстроительства.

В обоих случаях едва ли будет возможно обойтись без наработок Грамши и Фуко — иными словами, к тезису из «Гари» о том, что любая полития северной Евразии будет носить в себе ленинские черты, добавляется неизбежность опоры на марксистский и постмарксистский аппарат в выработке оформления субъектности и придания этой субъектности минимальной дееспособности.

Этот разлет вариантов ведет и к видению ограниченного числа позиций руната в отношении РФ. В конечно итоге, можно либо ставить на создание своего национального государства и как следствие занимать антигосударственную позицию по ряду вопросов (и содержание этого ряда может оказаться неожиданным) — или ставить на включение своей субъектности в дизайн РФ — созданной как многонациональное этнофедеративное рыночное государство.

Обе дороги — не самые приятные, каждая из них может разломать сипайские параллелипипедные колеса на первой сотне метров. Но иногда колеса строятся не для того, чтоб ими ехать.

Если у нас тут складывается частично бложек, то можно и немного деанона.

Сегодня подчистил снежок у стены и думал откопать турничок — но, увидев его, отказался от этой затеи.

Не в первый раз в тележных обсуждениях возникает вопрос: почему Сталин не обеспечил такой формат союзных республик, прежде всего Украины, который бы предотвратил их сепарацию? Ведь некогда он как раз был сторонником автономизации.

Попробуем ответить на этот вопрос и начнем тоже с вопроса: была ли у Сталина власть построить нужный формат республик?

Далеко не факт. Дело ведь не в формальном «откате» к статусу автономий, а в институциональной стратегии, обеспечивающей помимо прочего грамотное соприкосновение красного нарратива с национальными мифами.

Власть Сталина — это власть решения, власть кампании как линии решений. Он мог истребить три четверти регионального партийного аппарата — но это не позволяло само по себе дать оставшемуся аппарату и новым людям какие-то другие прошивки. Сталин мог сам лично сидеть в райкомах и давать указания по зерну инструкторам — но едва ли мог сделать так, чтобы эти инструктора при своем служебном росте росли и в лояльности большому государству.

Пространство опоры на кадры у Москвы в этом плане было довольно сильно ограничено: лояльный дееспособный в моменте аппарат был необходим куда больше, чем эфемерные и способные ослабить лояльность установки.Из примерно 700 тысяч выбывших из партии в 1941 году большая часть чисто географически приходится как раз на Украину — и это народ лояльный, а что было бы с нелояльным? Нельзя было полагаться на идеологию, особенно во времена и после БТ (Большого террора), когда идеология прямо заходила в обвинительные заключения. Нельзя было опираться и на закон, с которым та же практика троек имела, мягко говоря, мало общего.Опираться получалось только на сети личной лояльности и контролируемого компромата, и эти сети неизбежно вырастали в олигархии. Поэтому после войны мы видим и повышение статуса УССР (место в ООН и т. п.), и прямой запрет долбать очевидно коррумпированных азербайджанских партийных эмиров.

Завершим эту часть двумя вопросами.

Первый проверочный, про объем власти. Была ли у Сталина долгая цель создать федерацию республиканских олигархий, лояльных красной идеологии только формально и готовых разорвать страну при первом признаке слабости Москвы? Второй скорее под развитие мысли: как можно было устроить взаимоотношения внутри красного государя через рамку писаного закона так, чтобы они способствовали общей спайке и прогосударственному политическому поведению?

Второе объяснение как бы раскрывает первое.Сталин изначально не был государственным лидером. В ранние годы на разные наркомовские должности его сажали старшие товарищи; основные же свои свершения — коллективизацию и индустриализацию — он провел, обходясь чисто партийными должностями, и начал обрастать государственными только перед войной.Не был он и политическим лидером в модерном смысле: то есть когда человек берет миссию, идеологию, программу — и добивается поддержки от сил, через которые хочет свою миссию осуществить (как Рузвельт).Сталин — это партийный лидер-кадровик.

Партия же создавалась и была, может быть, самым совершенным в мире аппаратом работы с властью: выработки власти, овладения властью, удержания власти, модерации власти — причем с ясно очерченным фокусом на политическое насилие.

Взяв рычаги руководства партией, выросши строго изнутри нее (чего не сказать, кстати, о Троцком), он занимается собственно выработкой власти с активным использованием политического насилия — и оказывается в этом весьма хорош. Большой террор можно назвать точкой максимизации работы этого, так сказать, движка.Идеологическое целеполагание, под которое создавался движок, было глобальным: через взятие новых земель с фокусом на промышленно развитую Европу. Союзные республики в этом плане были слотами и предметом проработки практик, которые потом применятся в новых 30–40 республиках. В этом плане и государственные структуры СССР были временными, не менее эфемерными, чем условная ФДР со столицей в Териоки.

Соответственно, и со статусом республик можно было играться как угодно, показывая в числе прочего будущий комфорт правления для потенциальных клиентов из левых партий пока не взятых под добрую жменю стран.

Долгие интересы государства как такового, обеспечение его институциональной дееспособности просто не присутствовали в совокупности предметов мышления. «Построить механизм, который обеспечит лояльность союзных республик федерации на пять поколений вперед» — чтобы что? Отпугнуть клиентов из Польши и Германии, которых и так охаживают западники?«Заложить основы воспитания новых администраторов так, чтобы они были способны фиксить и развивать внутрифедеративный механизм» — чтобы что? Чтобы обуржуазившиеся госушные бонзы подвинули партийцев (с которыми механизм работы через личную лояльность и компромат был уже налажен)?

Буду благодарен, если кто приведет свидетельства того, что Сталин думал именно о государстве и о его развитии через поколения. Но пока что делаем вывод: Переформатирование республик в автономии и заложение в них механизмов «долгой лояльности» было не во власти Сталина. И эта неподвластность объясняется как его картиной мира, так и свойствами Государя, которого он законтролил и вел за собой несколько десятилетий.

Завязка республик под сильную федерацию была бы возможна, если бы Сталин собственно не был Сталиным и не сделал многого из того, что сделал Сталин. Была бы возможна, если бы сам Государь был другим и, например, имел готовность к самопожертвованию ради «буржуазного» идеала общего блага.

И в этом ракурсе для нас становятся более интересными сослагательные варианты из тридцатых и сороковых.

Военные в тридцатых, испытывавшие сильное интеллектуальное влияние офицеров еще царского Генштаба, при осуществлении варианта «комкора Сидорчука» проявили бы свое видение стратегии развития организаций, баланса власти между государством и партией.

У активистов НТС, обеспечивших идеологический вектор КОНР, было свое видение этих взаимоотношений и партийной политики в целом.

«Ленинградцы», выросшие как именно государственные, институциональные управленцы, в случае вполне ожидаемого и легитимного наследования Сталину могли бы проявить свои, третьи представления о рамках власти государства и партии.

Итоговый вопрос получается такой: возможны ли были в 30-40-х годах варианты перестроения большого партийного государства в «настоящее» и долгое государство?

Мы писали не раз, что СВО противоречит и интересам РФ, и базовым вводным, под которые начиналась РФ во времена ЛЕдовласого. Это способствует росту институциональной усталости комплекса государственных институтов РФ.

Сам по себе факт войны с санкциями и усиленным фискальным давлением ставит перед государством вызовы, на которые непросто отвечать. При этом государство вполне отвечает на них, весьма успешно — но потенциал успешности здесь не бесконечен.

Помимо прочего, речь идет о социальной опеке семей участников, пробиванию для них льгот и помощи от государства. Это усиливает нагрузку и на людей, и на бюджеты — которые и до СВО были не особенно мясистыми, особенно в муниципалитетах.

Помимо этого, государственные власти в регионах должны непосредственно включаться в обеспечение СВО. Это финансовая поддержка рекрутирования, постоянные невозвратные инвестиии в снаряжение, организационная работа по поиску будущих рекрутов.

Все это не относится к профилю конкретных припряженных под войну ведомств. И соответственно, дополнительно истощает как финансовые сусеки ведомств и администраций, так и кадровые: пятый год работать постоянно сверхурочно над проблемами и задачами, которые в целом находятся вне рамок штатного расписания — вымотает любого. Особенно, когда эта внеурочная работа состоит в беседах с родственниками убитых, пропавших, покалеченных и не демобилизуемых несмотря на закон.

На уровне отдельного человека этот опыт может способствовать духовному обновлению и переоценке жизни, но в целом постоянный изматывающий труд истощает потенциал дееспособности субъектов государственной власти.

Хуже выполняются или даже сыпятся базовые задачи; муниципалитеты и регионы хрончиески не добирают средств для финансирования межрегиональных и региональных проектов, необходимых для развития страны. С последних месяцев 25 года в силу фискальных новелл становится сложнее и с налоговыми поступлениями, питающими органы власти. Сети взаимной поддержки с участием местных общественников и бизнесменов тоже не могут сохранять полную дееспособность на пятый год постоянных невозвратных инвестиций деньгами, временем и трудом.

Что с этим можно сделать — зависит от того, как мы видим этот конфликт. Если мы видим здесь чисто борьбу между двумя равными по происхождению государствами за территорию и возможность выбить соседа из полноценного участия в мировой жизни, известная моральная гибкость позволит обыгрывать это состояние государства. Мол, у них еще хуже, надо только поднажать.

А вот если считать, что СВО — это опосредованный конфликт РФ с коллективным западом, становится сложнее. Если прямое столкновение выглядит неизбежным (а расширение НАТО это вполне обещает), интересы государства требуют завершать варфейр прямо сейчас, чтобы у государственных институтов было время перевести дух. В ином случае, когда ЕС наконец доведет свои военнные траты до 5 процентов ВВП и начнет нанимать свой миллион арабохорват в операторы ФПВ, состояние российского государства будет как у коня, проплывшего за своим поручиком уже тридцать миль от Новороссийска.

Вполне естественно из этого следует, что медиалюди, выступающие за ведение вооруженного противоборства в полную силу, до талова, — стоят на антигосударственной позиции.

И это не попытка навесить ярлык: русским в целом анархическая мысль удается лучше прочих. Даже ставшая основополагающей для политий северной Евразии «Государство и революция» построена, в сущности, на анархическом основании. Государственнические/квазиправовые подпорки тезисам Ленина придал уже Стучка (что бы делали русские государственники без латышей!).

Поэтому надеюсь, что адепты войны до талова предложат какую-нибудь интересную концепию: в рамках которой какой-нибудь анархономадический субъект имени мужика, говорившего с черепом, сможет бороться с западом эффективнее, чем это делает кажущаяся заскорузлой и коррумпированной госуха.

Ответ Владислава Угольного:

Друже,

так дело «говорящего с черепом мужика», если ты о капитане Береге, продолжается т. к.

А) Кто-то же слил антиизраильским силам методички по БПЛА, вследствие чего ни Газу занять, ни Хезбу занулить сионисты не смогли

Б) Здравое крыло КСИР, с которым таки да, сейчас стойко переносит американские удары и выносит дорогостоящие сложнозащищенные объекты противника

Я лично не знаю какие доки от Игоря нашим братьям уходили, но что-то уходило. Мало из-за гибели слишком ранней, но уходило.

И знаешь к чему это привело уже сейчас? Вся бункеровка в Индийском океане увеличилась в разы.

Что будет с продовольствием — вопрос тоже неординарный.

Вот дропнет рыжий высадку на Кешм и начнет вытягивать суплайс с Румынии — поговорим.

Румыния, кстати, является для Ирана легитимной военной целью в случае высадки.

Почитывая феминистские тексты, я с одной стороны чувствую неприязнь и опасение, а с другой стороны — некоторую правду, которая стоит за этой волей к самоутверждению. Все эти истории про токсичные ухаживания, сяпрыгивание мужчин с заботы о своих детях выглядят как грустно, так и, увы, основательно — особенно когда вдруг понимаешь, что сам 5-7-10 лет назад в той или иной ситуации вел себя как мудак.

При этом идеологема равенства проявила себя за прошлый век настолько токсично, что ее проведение в жизнь со звериной серьезностью не обещает ничего хорошего.

Я вижу в людях равенство онтологическое и духовное, но его имплементация в конкретные социальные отношения требует, мягко говоря, большой осторожности. Таланты и природные способности у мужчин и женщин очень различны и очень сложны, поэтому скорее осмыслено говорить о складывании в той или иной сфере социальной жизни иерархии, соответствующей распределению талантов в сообществе и успешным результатам работы этого сообщества на общее благо. Где-то бывает превосходство у женщин, где-то у мужчин — собственно, чистого равенства мы не увидим ни там, ни там и мб нигде вообще.

Борьба за права женщин в этом плане — очень хорошее дело, а бодалка за равенство — путь к новым историям про придуманные из воздуха сословия и несправедливые штрафы/выплаты/требования в интересах некоего нового субъекта, стремящегося завоевать свою ренту на позициях, где он думает сидеть и распределять эти штрафы/выплаты/требования (а насчет интересов защищаемой социальной страты можно справиться у новочеркасских рабочих).

Поэтому поздравляю немногочисленных женщин Острога с праздником и желаю вам быть счастливыми и успешными в избранных вами делах; любимыми и признанными в своем окружении; ну и побольше доброго внимания от мужчин!

Объявляем предзаказ на книгу «Кровь павлина, рык льва: очерки гражданской войны в Мьянме»

Книга является первым комплексным исследованием гражданской войны в Мьянме (Бирме), идущей с момента обретения страной независимости в 1948 г. и активизировавшейся после военного переворота в феврале 2021 г. Глубокому анализу подвергнуты ключевые аспекты противоборства — корни «буддийского милитаризма», этнические трения, борьба военных и гражданских элит, природа насилия и т. д.

Предметом отдельной рефлексии становятся русско-бирманские созвучия в истории, культуре, религии и актуальной политике. Исследование служит делу выработки русского внешнеполитического мышления: недогматического, открытого бытию, способного к творческому диалогу с другими народами и культурами. Выводы книги основаны в том числе на опыте полевых исследований в Юго-Восточной Азии.

Чтобы заказать книгу, нужно написать @Cynocef . Цена книги по предзаказу — 600 рублей.

Разговор о политической морали очень легко переходит в форму «звенящей пошлости», потому и попробуем.

СВО стала для России длинной серией уроков смирения. У этого наверняка есть причины, лично я вижу основные причины исключительно духовного плана — и если вижу верно, они кончатся очень большим уроком смирения.

Но это тяжело ощупать, так что лучше зафиксировать внимание на райсон д етат. В том виде, который СВО приобрела, не видно, чтобы она соответствовала интересам России. Единственным осязаемым результатом можно назвать военный контроль над сухопутным коридором в Крым — но военный контроль, не подтвержденный международной легитимностью или хотя бы устойчивостью сохранения вне зависимости от кабинета (как Голанские высоты) — это очень хрупкая форма присутствия. В России смена власти часто сопровождается резкими радикальными поворотами в политике, в том числе внешней — поэтому коридор нуждается в международной легитимации куда больше, чем Голаны.

При этом сам контроль был взят, самое позднее, с капитуляцией остатков Мариупольского гарнизона; так что объяснить все, что было с июня 2022 года, интересами России еще тяжелее. 

Помимо нужды в легитимации много зависит от того, кто и как использует этот коридор. Стоят ли очень мутные перспективы его использования тех жертв, что были принесены?

Разговор об экзистенциальной угрозе от запада утыкается в соприкосновение с НАТО на севере, ставшее СЛЕДСТВИЕМ СВО — ну, а попытка залокалить такую угрозу в лице одной Украины есть прямое признание в том, что вектор российской политики здесь натурально создал непримиримых врагов из народа, с которым почти нет этнической границы.

Причина же этих уроков смирения состоит не только в противоречии интересам России этой войны, но и в том, что она, да и основные идеологические флеры вокруг нее, противоречат самим детерминантам этих интересов; характеру базиса России как государства, выросшего на руинах СССР благодаря политическому гению Ледовласого.

Россия создавалась как торговая федерация, принципиально адеологчиная и в моменте плотно ориентированная на запад. Ориентация во внешней политике — дело непостоянное, а вот детерминанты политического строительства — куда более долгие. Их невозможно просто снабдить противоречивым сумулякр-шумом, чтобы направить всю махину государственных институций в некотором направлении так, чтобы эта махина работала эффективно, без саботажа и имея стратегические ориентиры по каждому из задействованных ведомств.

В сущности, Россия и на пятый год СВО остается собой. Сложная этнофедерация с привилегированными республиками сохраняется, лишь меняя иерархию привилегированности. Рыночек даже развивается: в 1995 году мы не можем представить себе военной компании, штурмующей города по аутсорсу с МО. Даже ориентация на запад, по большому счету, сохранилась: Россия ищет легитимации достижений по большей части от стран запада, и сохраняет традицию партнерства с США — помогая последним урегулировать украинский кризис.

Но попытка заставить государство заниматься несвойственным ему делом внешнего завоевания и предопределяет слабую успешность государства в этом деле, и резкое ослабление сил государства в делах, под которые оно заточено — например, ослабляя прочность внешнеторговых позиций. Невозможность же ставки на негосударственные идеологические сообщества показывает, что на самом деле, без приложения в виде хорошей зп и солидных гробовых, в России все эти ирреденты и империи особо никому не упали.

И в этом контексте встает вопрос личной политической морали, иными словами- вопрос уточнения, что есть лояльность государству. Я думаю, что быть лояльным государству, гражданином которого являешься — это необсуждаемый моральный долг человека. Эта позиция может быть спорна, но дальнейшие рассуждения построены на ней.

Итак, лояльность государству не равна солидарности с потоком гнойных пропагандистских посылов из канала пожилого комсомольца с большой бородой. Не равна готовности действовать в интересах той или иной стаи товарищей, в моменте занимающей высокие кабинеты. Лояльность государству — это прежде всего готовность словом и делом поддерживать ключевой протокол его бытия. А таковым протоколом для ансамбля институтов, двигающихся посредством бюрократии, является основной закон, то есть Конституция.

И соответственно, условный Костылев может сколько угодно говорить о своей лояльности государств. Но, поддерживая де-факто антигосударственную диверсию в виде навязывания госинститутам несвойственной им интенсивной, ресурсосзатратной работы, он проявляет на самом деле лояльность к стае товарищей в высоких кабинетах, а не к государству.

Настоящее политически нормальное поведение гражданина государству в случае РФ — это борьба против идеологизации общественной жизни; это борьба за сохранение федерализма; это словом и делом проявленная солидарность с идеей защиты прав человека и идеей свободы предпринимательства.

Заметим- эти вещи как абстрактны, так и конкретны, они дают простор для непосредственной индиквидуальной активности. Поэтому, будучи частью системы политической морали, они могут быть и установками морали индивидуальной — и у достойного гражданина своей страны являются и установками обязательными.

В силу некоторых причин занимаюсь изучением «Нового курса» Рузвельта и, конечно же, лезут в голову параллели — ведь основные события что НК, что БТ происходили примерно в те же годы. Например, 1937 год в СССР — это год пика БТ, а в США — год попытки «упаковки Верховного суда», когда Рузвельт попробовал поставить в ВС часть своих ставленников — и получил жесткий отпор, в том числе от своих недавних верных союзников — южных демократов — и с этого времени пошел закат «Нового курса». Начала складываться оппозиционная коалиция из диксикратов и северных республиканцев, у новых законов появлялось все больше проблем, и в 1938 году администрация Рузвельта перешла к обороне.

Иными словами, на Новый курс как таковой у Рузвельта было хорошо, если 4 года. На протяжении этих четырех лет нововведения Рузвельта не просто атаковались, а саботировались максимально мощным образом — так, что де-факто ему приходилось идти навстречу южной буржуазии, зависимой от дешевого черного труда, и много кому еще. Многие инициативы Нового курса от этого были выхолощены: прогрессивные формулировки предполагали много исключений, формально звучащих корректно и без расизма, но по факту оставлявших чернокожих и иные незащищенные страты вне действия новаторских, прогрессивных мер.

При этом фактические расисты и женоненавистники сидели в уютных кабинетах, избирались в парламент — и, недолюбливая Рузвельта, противостояли его политике, участвовали в жизни страны и вкладывали в нее результаты своих усилий.

Что же в эти годы было в России? Сначала некоторая анонимная рыхлая сила, назвав себя представителем народа, снесла институты монархии. Потом менее анонимная, более сплоченная сила снесла Временное правительство — объявив уже себя голосом народа и революции, выразителем народных чаяний (и тут же переизбрав ВЦИК, потому что даже Советам объяснить толково смысл переворота они не могли).

Эта сила снесла Учредительное собрание, ведь за ней воля народа — и все альтернативные властные конструкции. А через сколько-то лет уже внутри нее еще одна радикальная сила оказалась в этот раз уже настоящим голосом народа, без бухаринско-троцкистских извращений — и убила уже большую часть той силы, что брала власть в 18-м.

Вместе с ними, да и в целом за эти 20 лет, было убито множество людей. И тех, кто просто не соответствовал своей биографией и происхождением, и тех, кто не был лоялен новой власти — но был лоялен своей стране и спокойно был готов работать на благо своей страны.

Может быть, в этом и разгадка феномена «стиляг» и жуткого западолюбия 60–90-х? Дети выживших росли в окружении высоток, чей дизайн был списан с Эмпайр-стейт-билдинг, артефактов «страны Лимóнии», автомобилей, чей облик также был списан с американских — потому что потенциальных архитекторов и автостроителей, может быть, способных на свое видение высокого модерна, просто-напросто убили. Материальная культура и задавала это давление, чувство превосходства «тамошнего» подхода к жизни.

А вырастало оно банально потому, что в США не убили людей, споривших с «линией партии». И это притом, кстати говоря, что радикальные замыслы администрации Рузвельта вдохновлялись не только страхом перед Депрессией, но и в большой степени внешним эффектом успехов сталинской индустриализации. Люди старались во многом повторить «красный успех» — но не перестреляли минимально активных и скептичных граждан.

И это рождает мысль о, может быть, ключевом нашем пороке (после глупости). Это в самом плохом из возможных смыслов бабье стремление видеть в языке не предмет коммуникации, а инструмент доминирования; когда говорят не для того, чтобы обменяться мнениями и, например, выработать решение, а чтобы презентовать некую позицию власти и ее продавить. В этих случаях дискуссия опасна, а стремление к власти становится и интенцией исключения — так что страсть властвовать становится всеобъемлющей и копающей могилу своему носителю.

Пока еще не ушло надежно в могилу представление сурково-пелевинской эпохи, что можно двигаться чисто через псиопы, потому что настоящая реальность — исключительно физическая. И в рамках земляных работ видится осмысленным поговорить о теме, которую за сотню лет не обмусолил только ленивый.

Деникин и в целом руководители Белого движения на юге России считали себя воинами, задача которых — военным путем закончить историю с большевизмом и открыть дорогу для будущего свободного волеизъявления народов России. Политики эти люди чурались и к ситуативно возникшим политиям относились неприязненно и брезгливо — даже к Донской, внутри которой восстановилось старое чинопоследование и наградная система.

Но кем Деникин и Ко были на самом деле, в какой действительной роли они оказались? В роли политиков, политического субъекта. Этот субъект представлял собой разнородную (де-факто федеративную) корпорацию воинов, заряженных одной целью и вынужденных входить во взаимодействие с окружающими политиями на земле. Это требовало диалога, ситуативного признания, иногда и включения в популистские практики.

Армия нуждалась в правительстве, которому она была бы лояльна, и которое прочно встало бы на земле — и армия могла это правительство, в принципе, обеспечить. Опора на внутреннюю легитимность и участие в союзах с местными политиями потенциально само по себе ставило большевиков в еще более сложную ситуацию, лишая их возможности играть на поле тех же национальностей в полторы калитки.

Дала бы решимость действовать как политики белым лишних 150 километров к Москве летом 1919 года? Безусловно, да — если бы лояльные политии занимались эффективно пропагандой и гражданским управлением, то есть эффективно работали бы с мобилизационным потенциалом.

Так или иначе, в отношении к Деникину такая альтернатива нуждается в высказывании — потому что этот генерал взял на себя миссию, проявил изрядную властность, чтобы сконцентрировать в своих руках максимально крупную армию, — и проиграл (чего не сказать, например, о Краснове, оставившем после себя дееспособную государственность и вполне себе боевую армию, уже начавшую купировать красный прорыв).

Умение вовремя понять, кто ты есть на самом деле в конкретной исторической или социальной ситуации, понять это поверх проекций врагов и партнеров и своих собственных иллюзий — качество, которое, хочется верить, выковывается у читателей наших книг и постов.

Я не думаю, что возможно примирение; тем не менее позволю себе поздравить и чтущих Первопроходцев, и последователей Льва Троцкого со значимыми для вас датами — и пожелать, чтобы практики организованного насилия, в которых вы участвуете или будете участвовать, вплели по итогу достойные узоры в исторический нарратив народов, к которым вы принадлежите.