Маркеры, делающие Россию похожей на империю — это те же маркеры, которые делают ее этнофедеративным модерным государством. Это не простое совпадение. По большому счету, один и тот же принцип политической организации пространства через признание автономии этнической общности перешел в новое агрегатное состояние со сменой государства.
И именно здесь наследие Цымбурского начинает играть. Он уделял большое внимание постимперской организации пространства и, говоря о делах постсоветских, использовал оппозицию суверенитета факта и суверенитета признания. Это как бы CUV и SUV в мире государственного строительства: суверенитет факта выступает этаким тяжеленным рамным лендкрузером, а суверенитет признания — принципом несущего кузова.
Россия в первые годы своего суверенного путешествия опиралась во многом на суверенитет признания. Этому способствовал и образ Ельцина как максимально авторитетного и последовательно демократического политика (на какой образ работало банальное уважение со стороны республиканских элит, сумевших взять суверенитет своих республик благодаря Ледовласому), и униполярный момент с особым отношением США, и собственно слабость высосанной за советское время России.
Цымбурский обращает внимание на, казалось бы, парадоксальный факт: максимальное присутствие России в постсоветском пространстве совпадало по времени с периодом максимальной слабости центральной власти в 1992–93 годах. В это время Россия плотно присутствует и в Приднестровье, и на Кавказе, и в Средней Азии. И в этом сочетании можно увидеть смысл именно благодаря работе с оппозицией «факт–признание» — в том числе потому, что подчас Россию представляли на рубежах совсем не российские регулярные войска.
Например, пик суверенитета Осетии (также подробно описанный Цымбурским) приходился на эти самые годы, когда югоосетинское ополчение отбило грузин, а североосетинское порешало вопросы в Пригородном районе. Шли речи уже об ирреденте и создании единой осетинской воинской силы, которая выступала бы в регионе фактором российского влияния — но не через оккупацию или навязывание своей воли, а через признание прав на самоопределение и государственность народа, ставшего одним из учредителей государства РФ.
Уже сегодня мы можем увидеть обратное: следствием обратного сплочения РФ великой Русью, точнее проявления конкретной (профанической) формы этого сплочения, стало сужение авиасообщения страны до состояния, которого не было даже в СССР.
Все это вместе заставляет нас пристальнее смотреть на федерализм как государствостроительную субстанцию.
Крайняя степень выражения «суверенитета факта» в условиях невозможности содержания огромного репрессивного и силового аппарата — это складывание неформальной сетки контактов, которая воспроизводит себя и свою власть в рамках частных коррупционно-компромативных договоренностей. Это само по себе разрушает государство, а правление через суверенитет факта требует постоянного тяжелого напряжения сил — которое однажды становится невоспроизводимым, и в такой момент отсутствие усилия разрушает государственное управление, втягивая страну в тяжелый политический кризис.
Тонкая работа с суверенитетом признания через федерализм снимает с центрального государственного аппарата эту неудобоносимую ношу, и благодаря продуманности архитектуры федерализма она сама по себе становится динамической системой постоянной выработки понимания общего блага и совместной работы на общее благо. Каждый субъект федерации имеет прямой и легальный интерес в росте своей признанности в том, чтобы постоянно работать на «суверенитет признания» — внутри государства через экономическую самостоятельность и общегосударственные инициативы, а вне государства через активное контактирование и институционализацию ВЭД и политических связей. Даже после двадцатипятилетней сушки Чечня, например, является для РФ мостиком в арабский мир, который обеспечивается в числе прочего религиозным консерватизмом внутри республики. Живой и налившийся соками федерализм предполагает десятки и сотни таких же живых и, главное, легальных контактов, усиливающих включение федерации в процессы, выглядящие внешними по отношению к ней.
Это в огромной степени касается и русских регионов. Думаю, после наших штудий практики работы «Сибирского соглашения» можно принять как факт, что первый заход на федеративную Россию не сложился именно из-за неравноправного положения русских регионов и отсутствия признания политической субъектности русских именно через институты федерализма.
В этом ракурсе можно отметить, что региональные элиты славянских регионов естественно выступают как защитники общего блага. Имея плотный контакт с «землей» и в то же время открытую дорогу в карьеру на федеральный уровень (вплоть до министра и президента), представители русских регионов заинтересованы в том, чтобы отстаивать общегосударственные интересы. Если эти регионы не имеют подходящего уровня политического веса, на Центр начинают влиять узкие группы людей, как правило не видящих долгого государственного интереса, а часто — вообще неспособных к стратегическому видению. Это проявилось и в известной истории с залоговыми аукционами, и в ряде событий последних пяти лет.
События же последних двенадцати лет делают потенциал русского вклада в федерализм еще более весомым. Регионы со спорным признанием обречены плотно бороться за свое признание и влиять на приграничные страны. В этом ракурсе остановка СВО по ЛБС может таить для России много возможностей — которые будут работать не через лоббирование решений через «близкие к телу» лица, а через вполне легальную и институционализируемую практику политической работы со стороны самих полупризнанных регионов — да и признанных регионов российского юго-запада. Когда 7–8 областей будут пробивать свой железный интерес в защите через парламентскую фракцию и усиленный Совет Федерации, это будет наверняка более эффективно, чем делать то же самое посредством видеообращений жителей.
В очередной раз отмечу, что такие проективные штуки сегодня звучат как издевательство. Но в контексте телеграммной жизни важно другое.
Хорошо построенная архитектура федерализма, способная выступать несущим кузовом (как у Нивы), через работу с суверенитетом признания неизбежно будет порождать высокую внешнеполитическую активность России. Само собой, эта активность, находясь в руках регионов, не имеющих силового потенциала и выхода к внешней границе, будет носить скорее экономический и культурный характер. Но, тем не менее, это будет кристаллизовать «имперское наследие» и способствовать рисованию образа России вовне как страны, в очередной раз берущей на себя имперское бремя. И это серьезный вопрос к проводникам идеи «большой Финляндии»: не факт, что развитый федерализм хорошо бьется с основными несущими чертами этого проекта.
Но то, что НИВА ФЕДЕРАЛИЗМА выступает основным залогом самого будущего России как единого государства — факт, выглядящий чем-то вроде «яблоко падает сверху вниз».