Гражданская номадическая

Донская армия практически все время своего жизни была больше Добровольческой, несколько лучше организована и опиралась на свое базовое государство с тылом, припасами, валютой — в отличие от Добрармии, двигавшейся в основном на подножном корме и сторонившейся любого четкого политчиеского позиционирования и как следствие — полноценных попыток укрепить каое бы то ни было государственное основание в своем тылу.

При этом Донская армия в начале 1919 года переходит в оперативное подчинение Добровольческой, как уже весной 18 года перешли кубанские казаки, по идее подчиненные своей раде; а летом 19-го перешли выжившие ветераны армии Скоропадского — и еще много кто по мелочи. В каждом случае у такого присоединения есть конкретные политические причины, но тем не менее можно зафиксировать закономерность: зацепленные за землю, пробующие строить свою государственность силы вошли в состав огромного кочующего войска. Войска, сознательно взявшего на вооружение идею непредрешенчества; ведомого идейным порывом. содержание которого едва ли мог проговорить даже сам Антон Иванович (куда там условному Пуришкевичу, шаставшему всю гражданскую по белым тылам).

При этом большевики тоже были, в сущности, номадическим субъектом. До нас дошли мысли перебраться в «Урало-Кузбасс», если не удастся удержаться в Москве; но вообще они могли и на запад спрыгнуть — даже полгода красной диктатуры обеспечило бы их репутацию со всеми следствиями на всю жизнь. Более того, держаться до упора за власть в периферийном государстве с едва формирующимся капитализмом было, в сущности, поведением неканоническим.

Они строили государственные и военные структуры нехотя, сама необходимость этого для многих была культурным шоком. Известная книжка

Петра Стучки в этом плане вывезла тезисы Ленина из «Государства и революции» в какое-то минимально рациональное для реалий гражданской войны русло. В этом плане превосходство большевиков над белыми было, по большому счету, в небрезгливости относительно государственного строительства.

Даже идеологически и организационно красный государь в эти годы постоянно пересобирается, вовсе не будучи спаянным многолетней дисциплиной кулаком. Прогарммные лозунги приходилось даже дергать у конкурентов, а пропагандистские посылы, которыми удалось собрать в рамках одного целеполагания офицеров генштаба и анархистов со стажем, едва ли уместились бы в голове Соловьева.

Иными словами, великоросская масса в годы гражданской войны влечется к номадическим субъектам весьма смутного самоопределения, а минимально обособленные казаки-сибиряки-украинцы включаются в эту номадическую юлу с минимальными шансами построить/сохранить что-то осязаемое в государственном плане.

Если эта оптика верна, мы можем увидеть в новом свете события августа 1991: как время, когда великороссы, пройдя мытарства двадцатого века наконец дозрели до идеи государства, минимально устойчиво усаженного на нормальный корпус правовых актов и приземленную идеологию в модерном каноне, выстроенную вокруг идеи общего блага.

Соответственно, и прогоны вроде возрождения СССР/рывка до Львова в целях имперского реванша выглядят иначе: как архаичные тяги догосударственных времен. И в этом ракурсе прогоны Стрелков-вайб — уже не лоялизм или левиафанничество, а стремление вернуться в славные времена свободы и номадических пострелушек на тачанках.