Новый курс и большой террор

В силу некоторых причин занимаюсь изучением «Нового курса» Рузвельта и, конечно же, лезут в голову параллели — ведь основные события что НК, что БТ происходили примерно в те же годы. Например, 1937 год в СССР — это год пика БТ, а в США — год попытки «упаковки Верховного суда», когда Рузвельт попробовал поставить в ВС часть своих ставленников — и получил жесткий отпор, в том числе от своих недавних верных союзников — южных демократов — и с этого времени пошел закат «Нового курса». Начала складываться оппозиционная коалиция из диксикратов и северных республиканцев, у новых законов появлялось все больше проблем, и в 1938 году администрация Рузвельта перешла к обороне.

Иными словами, на Новый курс как таковой у Рузвельта было хорошо, если 4 года. На протяжении этих четырех лет нововведения Рузвельта не просто атаковались, а саботировались максимально мощным образом — так, что де-факто ему приходилось идти навстречу южной буржуазии, зависимой от дешевого черного труда, и много кому еще. Многие инициативы Нового курса от этого были выхолощены: прогрессивные формулировки предполагали много исключений, формально звучащих корректно и без расизма, но по факту оставлявших чернокожих и иные незащищенные страты вне действия новаторских, прогрессивных мер.

При этом фактические расисты и женоненавистники сидели в уютных кабинетах, избирались в парламент — и, недолюбливая Рузвельта, противостояли его политике, участвовали в жизни страны и вкладывали в нее результаты своих усилий.

Что же в эти годы было в России? Сначала некоторая анонимная рыхлая сила, назвав себя представителем народа, снесла институты монархии. Потом менее анонимная, более сплоченная сила снесла Временное правительство — объявив уже себя голосом народа и революции, выразителем народных чаяний (и тут же переизбрав ВЦИК, потому что даже Советам объяснить толково смысл переворота они не могли).

Эта сила снесла Учредительное собрание, ведь за ней воля народа — и все альтернативные властные конструкции. А через сколько-то лет уже внутри нее еще одна радикальная сила оказалась в этот раз уже настоящим голосом народа, без бухаринско-троцкистских извращений — и убила уже большую часть той силы, что брала власть в 18-м.

Вместе с ними, да и в целом за эти 20 лет, было убито множество людей. И тех, кто просто не соответствовал своей биографией и происхождением, и тех, кто не был лоялен новой власти — но был лоялен своей стране и спокойно был готов работать на благо своей страны.

Может быть, в этом и разгадка феномена «стиляг» и жуткого западолюбия 60–90-х? Дети выживших росли в окружении высоток, чей дизайн был списан с Эмпайр-стейт-билдинг, артефактов «страны Лимóнии», автомобилей, чей облик также был списан с американских — потому что потенциальных архитекторов и автостроителей, может быть, способных на свое видение высокого модерна, просто-напросто убили. Материальная культура и задавала это давление, чувство превосходства «тамошнего» подхода к жизни.

А вырастало оно банально потому, что в США не убили людей, споривших с «линией партии». И это притом, кстати говоря, что радикальные замыслы администрации Рузвельта вдохновлялись не только страхом перед Депрессией, но и в большой степени внешним эффектом успехов сталинской индустриализации. Люди старались во многом повторить «красный успех» — но не перестреляли минимально активных и скептичных граждан.

И это рождает мысль о, может быть, ключевом нашем пороке (после глупости). Это в самом плохом из возможных смыслов бабье стремление видеть в языке не предмет коммуникации, а инструмент доминирования; когда говорят не для того, чтобы обменяться мнениями и, например, выработать решение, а чтобы презентовать некую позицию власти и ее продавить. В этих случаях дискуссия опасна, а стремление к власти становится и интенцией исключения — так что страсть властвовать становится всеобъемлющей и копающей могилу своему носителю.