Не в первый раз в тележных обсуждениях возникает вопрос: почему Сталин не обеспечил такой формат союзных республик, прежде всего Украины, который бы предотвратил их сепарацию? Ведь некогда он как раз был сторонником автономизации.
Попробуем ответить на этот вопрос и начнем тоже с вопроса: была ли у Сталина власть построить нужный формат республик?
Далеко не факт. Дело ведь не в формальном «откате» к статусу автономий, а в институциональной стратегии, обеспечивающей помимо прочего грамотное соприкосновение красного нарратива с национальными мифами.
Власть Сталина — это власть решения, власть кампании как линии решений. Он мог истребить три четверти регионального партийного аппарата — но это не позволяло само по себе дать оставшемуся аппарату и новым людям какие-то другие прошивки. Сталин мог сам лично сидеть в райкомах и давать указания по зерну инструкторам — но едва ли мог сделать так, чтобы эти инструктора при своем служебном росте росли и в лояльности большому государству.
Пространство опоры на кадры у Москвы в этом плане было довольно сильно ограничено: лояльный дееспособный в моменте аппарат был необходим куда больше, чем эфемерные и способные ослабить лояльность установки.Из примерно 700 тысяч выбывших из партии в 1941 году большая часть чисто географически приходится как раз на Украину — и это народ лояльный, а что было бы с нелояльным? Нельзя было полагаться на идеологию, особенно во времена и после БТ (Большого террора), когда идеология прямо заходила в обвинительные заключения. Нельзя было опираться и на закон, с которым та же практика троек имела, мягко говоря, мало общего.Опираться получалось только на сети личной лояльности и контролируемого компромата, и эти сети неизбежно вырастали в олигархии. Поэтому после войны мы видим и повышение статуса УССР (место в ООН и т. п.), и прямой запрет долбать очевидно коррумпированных азербайджанских партийных эмиров.
Завершим эту часть двумя вопросами.
Первый проверочный, про объем власти. Была ли у Сталина долгая цель создать федерацию республиканских олигархий, лояльных красной идеологии только формально и готовых разорвать страну при первом признаке слабости Москвы? Второй скорее под развитие мысли: как можно было устроить взаимоотношения внутри красного государя через рамку писаного закона так, чтобы они способствовали общей спайке и прогосударственному политическому поведению?
Второе объяснение как бы раскрывает первое.Сталин изначально не был государственным лидером. В ранние годы на разные наркомовские должности его сажали старшие товарищи; основные же свои свершения — коллективизацию и индустриализацию — он провел, обходясь чисто партийными должностями, и начал обрастать государственными только перед войной.Не был он и политическим лидером в модерном смысле: то есть когда человек берет миссию, идеологию, программу — и добивается поддержки от сил, через которые хочет свою миссию осуществить (как Рузвельт).Сталин — это партийный лидер-кадровик.
Партия же создавалась и была, может быть, самым совершенным в мире аппаратом работы с властью: выработки власти, овладения властью, удержания власти, модерации власти — причем с ясно очерченным фокусом на политическое насилие.
Взяв рычаги руководства партией, выросши строго изнутри нее (чего не сказать, кстати, о Троцком), он занимается собственно выработкой власти с активным использованием политического насилия — и оказывается в этом весьма хорош. Большой террор можно назвать точкой максимизации работы этого, так сказать, движка.Идеологическое целеполагание, под которое создавался движок, было глобальным: через взятие новых земель с фокусом на промышленно развитую Европу. Союзные республики в этом плане были слотами и предметом проработки практик, которые потом применятся в новых 30–40 республиках. В этом плане и государственные структуры СССР были временными, не менее эфемерными, чем условная ФДР со столицей в Териоки.
Соответственно, и со статусом республик можно было играться как угодно, показывая в числе прочего будущий комфорт правления для потенциальных клиентов из левых партий пока не взятых под добрую жменю стран.
Долгие интересы государства как такового, обеспечение его институциональной дееспособности просто не присутствовали в совокупности предметов мышления. «Построить механизм, который обеспечит лояльность союзных республик федерации на пять поколений вперед» — чтобы что? Отпугнуть клиентов из Польши и Германии, которых и так охаживают западники?«Заложить основы воспитания новых администраторов так, чтобы они были способны фиксить и развивать внутрифедеративный механизм» — чтобы что? Чтобы обуржуазившиеся госушные бонзы подвинули партийцев (с которыми механизм работы через личную лояльность и компромат был уже налажен)?
Буду благодарен, если кто приведет свидетельства того, что Сталин думал именно о государстве и о его развитии через поколения. Но пока что делаем вывод: Переформатирование республик в автономии и заложение в них механизмов «долгой лояльности» было не во власти Сталина. И эта неподвластность объясняется как его картиной мира, так и свойствами Государя, которого он законтролил и вел за собой несколько десятилетий.
Завязка республик под сильную федерацию была бы возможна, если бы Сталин собственно не был Сталиным и не сделал многого из того, что сделал Сталин. Была бы возможна, если бы сам Государь был другим и, например, имел готовность к самопожертвованию ради «буржуазного» идеала общего блага.
И в этом ракурсе для нас становятся более интересными сослагательные варианты из тридцатых и сороковых.
Военные в тридцатых, испытывавшие сильное интеллектуальное влияние офицеров еще царского Генштаба, при осуществлении варианта «комкора Сидорчука» проявили бы свое видение стратегии развития организаций, баланса власти между государством и партией.
У активистов НТС, обеспечивших идеологический вектор КОНР, было свое видение этих взаимоотношений и партийной политики в целом.
«Ленинградцы», выросшие как именно государственные, институциональные управленцы, в случае вполне ожидаемого и легитимного наследования Сталину могли бы проявить свои, третьи представления о рамках власти государства и партии.
Итоговый вопрос получается такой: возможны ли были в 30-40-х годах варианты перестроения большого партийного государства в «настоящее» и долгое государство?