Одно время популярно было говорить про присоединяемую/присоединенную Украину как про «УССР 2.0», при этом о формате присоединения мало кто думал. Поговорим о двух вариантах: том, который на самом деле РФ начала, и радикально более жестком — назовем его угольным вариантом.
Первый вариант мы уже увидели на примере республик Донбасса и новоприсоединенных регионов: они проходят референдум, правильно голосуют и приобретают все необходимые рамки политического представительства, в том числе выдвигают от региона двух сенаторов + на них нарезают одномандатные округа.
Наследуя и советским, и имперским практикам, РФ стремится не просто включить регионы в систему политических институтов, а кооптировать местные элиты, чтобы иметь их лояльность и в целом работать с населением через них. Поэтому осмысленно было бы ожидать и определенной доли депутатов по партийным спискам от новых регионов, и неформальной договоренности о квоте представителей украинского макрорегиона в органах исполнительной власти — например, двух или трех федеральных министров.
Для кооптации элит важно не просто выделить места в институтах, но и подобрать туда влиятельных людей, которые были бы, соответственно, вчерашними участниками «Слуги народа» и иных украинских политических партий — в том числе и радикальных.
Когда Россия еще не имела нужды в такой всеукраинской кооптации, один из создателей запрещенного ПК Илья Кива не вылезал из телевизоров. Поэтому особенных репрессий относительно ветеранов радикальных сообществ не стоило бы ожидать в случае успеха Zахода. Ветераны одного полка в качестве пленных получили по айфону и тирамису — а что бы получили, оказавшись в положении признавших советскую власть басмачей? «Сенатор Денис Прокопенко подрался с сенатором Али Гидаевым в туалете Совета федерации из-за золотого стечкина».
Про Киву можно сказать, что кроме медиа его особенно никуда не пустили. Но можно и глянуть данные по сенаторам от донбасских республик — сколько там заслуженных ветеранов 14-го года, и сколько — бывших украинских чиновников.
А теперь пара абзацев по сравнительной этнополитологии. Чеченцы в СССР были угнетаемой нацией, имевшей серьезные ограничения даже в легальной трудовой занятости. Их особое (и на самом деле достаточно спорное) положение в современной РФ выбито в течение примерно 15 лет борьбы: от избрания Хасбулатова депутатом ВС РСФСР до воцарения Кадыровых.
Украинцы же в СССР имели долгий опыт работы и лоббирования своих интересов внутри структур большого государства северной Евразии. Опыт, который полностью в общем даже не пресекался.
В случае успеха Zахода этот опыт наложился бы на более развитые, чем у российских политиков, навыки работы в конкурентной политической среде. Число украинских депутатов и сенаторов было бы не сильно велико — около четверти от общего числа. Но, блокируясь с условным ЛДПР или Новыми людьми, украинцы смогли бы сформировать «блок вето» относительно невыгодных им законопроектов, требующих квалифицированного большинства — вроде межпартийного «южного вето» в США времен Нового курса, небольшого, но достаточно сплоченного и контролирующего ключевые парламентские комитеты.
Кстати, с таким украинским ренессансом по партийным спискам стали бы чаще проходить в Думу депутаты отчетливой украинской идентичности из Тюменской области или с Дальнего Востока — из мест, где удельный вес выходцев из Украины во 2–4-м поколении достаточно высок.
В этом контексте стоит еще помнить, что сегодняшнее положение парламента в виде строя строилось более десяти лет и сегодня поддерживается практически в ручном режиме на всех уровнях власти. При серьезном изменении в самом верху строевая солидарность парламента тоже уйдет в прошлое.
Что бы мы имели по итогу? Крепкое национальное лобби в высших институтах государственной власти. Лобби людей, почти два поколения проживших независимо от Москвы и чувствующих себя в моменте проигравшими.
И само собой, на каждого сенатора и депутата приходилась бы клика медийщиков и прочих помощников, влезающих без мыла в околополитические российские круги. В этой клике, само собой, было бы немало охотников за личными данными российских генералов — вслед за кооптацией элит не могло не прийти послабление относительно проявивших лояльность националистов.
Доступ к информации, финансам, и принятию политических решений в масштабах всей РФ, позволил бы людям, уже пятое поколение чувствующим себя украинцами, работать вдолгую и успешно на максимальное ослабление государства. Это был бы их абсолютно естественный, индисигн, фокус работы: повысить степень своей автономии и подготовить почву для сепарации на максимально выгодных позициях (что уже было проделано один раз, в 1991-м).
Угольный вариант выглядел бы пожестче. Идеологическое обоснование нашлось бы быстро: «мы против нацизма, поэтому лишим нацию нацистов гражданских и политических прав до их выздоровления; а самых активных и уважаемых поселим в оздоровительные лагеря для того, чтобы выздоравливали активнее».
Даже при полном лишении населения политического представительства России пришлось бы держать на этих землях крупный контингент, а творящееся там напоминало бы жизнь Чеченской республики в годы второй кампании до выдвижения Кадыровых. Ветераны бы возвращались домой чаще, чем возвращаются сегодня. При этом возвращались бы не израненные, истомленные воины; а люди, привыкшие к человеческой крови. Их работа в Украине была бы постоянным полуформализованным вооруженным насилием над излишне буйными жителями.
Население бы понемногу уезжало, и РФ бы этому не препятствовала. И даже помогала в хороших районах. На очищенной от нацистского населения земле можно было бы воссоздать казачество: поселенцев, имеющих налоговые льготы и свободу политической самоорганизации; но в ответ обязанных нести службу и выступать на нее с буханкой и парой дронов.
Такой режим так или иначе обходился бы дорого и из-за армии, и из-за санкций. А степень отравления страны в целом духом насилия была бы выше, чем та, что есть сегодня.
Наконец, вспомним: во время второй кампании РФ хватило примерно на 4 года такого режима в Чечне, потом пришло время полноценной интеграции и установления легального мира. Насколько хватило бы РФ на то, чтобы в таком режиме удерживать в двадцать раз больше людей — внешне неотличимых от русских, неплохо образованных, имеющих на порядок больше дыр в границе, чтобы перебраться в коренную РФ?
Палитра вариантов выстраивалась бы вокруг этих двух крайностей: минус один сенатор из честно кооптированной украинской элиты — это примерно + 20 замученных активистов. Либо представительство, либо оздоровительные лагеря. Попытка совместить давала бы негативные следствия по обоим линиям.
У обоих вариантов есть одна схожая черта: масштаб проблем, встающих перед Россией, тем меньше, чем меньше людей интегрировала бы РФ. Иметь под боком враждебное государство даже с ядехкой НАМНОГО более безопасно, чем иметь мощное лобби враждебного народа в ключевых государственных и политических институтах своей страны. Создавать из близкого этнически, достаточно многочисленного, образованного народа орду париев, которым нечего терять — возможно, более опасно, чем иметь у себя в стране мощное лобби этого народа.
Схожесть итога предлагает нам повторить старый тезис: РФ по своим базовым установкам, заложенным еще во времена Ледовласого, не настроена под внешнюю экспансию и большие территориальные присоединения.
Именно поэтому практически все сторонники агрессивной внешней политики — фанаты СССР, евразийцы, имперцы и тп — политически представляют собой свору прилипал, а не волевые сообщества, строящие своих политических субъектов. Если бы они были настроены на «возврат» по-взрослому, мы бы увидели уже не одну попытку прямого переворота и хоть сколько-нибудь жизнеспособные концепции государства. Но этого нет, даже «четвертую политическую теорию», по словам создателя же, только «предстоит создать». Пышные возвращатели лишь подыгрывают приятным для них движениям государевой руки.
А вот кто ее двигал в сторону, явно пагубную для государства?