Хованщина-на-Волге

События 14 июля 1789 г. в Париже со взятием Бастилии и прочими уличными беспорядками, а также ширящийся паралич королевской власти стали катализатором для нарастания революционной ситуации по всей Франции. Первыми «вспыхнули» города: началась «муниципальная революция». Тон, разумеется, задавал Париж: сформированный в Ратуше комитет выборщиков сформировал городское правительство, мэром города был избран Жан Сильвен Байи, а командующим национальной гвардией (городским ополчением) Жильбер де Лафайет, занимающие ключевые позиции в Национальном Собрании. Вслед за столицей революционные муниципалитеты и части национальной гвардии стали появляться во многих французских городах. В течение нескольких летних недель королевская властная вертикаль утратила контроль над большей частью страны: новые муниципальные правительства и их региональные объединения признали власть Национального собрания.

В сельской местности вести о падении центральной власти вкупе с ухудшающимися социально-экономическими условиями спровоцировали волну крестьянских восстаний. В ряде провинций ситуация дошла до массовых грабежей, нападений на дворянские поместья и тому подобного. Восставшие, как правило, не делали особых различий между владениями сторонников сохранения «Старого порядка» и Национального собрания — доставалось в равной степени «аристократам» и «патриотам», поэтому, неудивительно что зачастую подавлением этих выступлений занимались одновременно и королевские войска и революционная национальная гвардия. Ничего подобного Франция не видела со времён крестьянских войн средневековья, по городам и весям пошли панические слухи различного пошиба: о неизвестно откуда взявшихся огромных разбойничьих бандах, грядущем ещё более страшном голоде, заговоре аристократов, вторжениях иностранных войск в приграничных районах и т. д. В конце июля этот «Великий страх», как позднее его назовут историки, охватил большую часть страны, даже там, где особых беспорядков, или перебоев с продовольствием не наблюдалось. Старый мир рушился на глазах, а новый ещё не возник — французский обыватель остался наедине с хаосом и неизвестностью, что приводило периодическим вспышкам настоящей массовой истерии. Страх этот охватил не только крестьян или городские низы, но и элиты французского общества. Слухи о крестьянских выступлениях и нарастающем хаосе в провинциях заставили Учредительное собрание (переименованное 9 июля 1789 г. Национальное собрание) реагировать на ситуацию — так, 3 августа на заседании Бретонского клуба 27-летний герцог д’Эгийон, один из ярких представителей «либерального» дворянства предлагает умиротворить бунтующих селян, отказом от сеньоральных прав, что находит большую поддержку в рядах «патриотов».

Точками обозначены районы, охваченные крестьянскими восстаниями

Вечером 4 августа, поддержавший предложение д’Эгийона, виконт де Ноай поднялся на трибуну Учредительного собрания и предложил для успокоения бунтовщиков ликвидировать сословные привилегии. Следом выступил сам д’Эгийон, призвав ввести равное для всех всесословное налогообложение и отменить сеньориальные права за компенсации. Затем к трибуне потянулись и другие представители светской и духовной аристократии, а также городской верхушки. В невиданном порыве великодушия они отказывались от исключительного права на охоту, сеньориальных судов, церковной десятины, провинциальных и муниципальных привилегий и т. д. Это удивительное заседание, вошедшее в историю как «Ночь чудес», закончилось под утро присвоением Людовику XVI титула «Восстановитель французской свободы». Следующая неделя, с 5 по 11 августа была посвящена юридической утряске озвученных предложений: отменяемые привилегии и повинности делились на две категории — наследие личной зависимости (сеньоральные суды, барщина, право мёртвой руки, исключительные права на охотничьи угодья и т. д.) ликвидировалось безвозмездно, прочие могли быть отменены за выкуп. Также отмене подлежали все сословные (включая церковную десятину) и местные привилегии, продажа должностей, сословные ограничения на доступ к военной и гражданской службе.

Подведя итоги Ночи чудес, депутаты Учредительного собрания переключились на оформление программного документа, который должен был предварять будущую конституцию и содержать те основные принципы, на которых её предполагалось создать. Разговоры об этом ходили ещё с начала июля, однако в силу отвлечения внимания Собрания на вышеизложенные события, вернулось оно к этому вопросу только 12 августа. Первую редакцию документа составил Лафайет. По аналогии с американской Декларацией независимости этот текст решено было назвать Декларацией прав человека и гражданина. С 20 по 26 августа Учредительное собрание поочерёдно принимает 17 её статей, которые провозглашала верховный суверенитет нации, естественные и неотъемлемые права каждого на личную свободу, собственность, безопасность и сопротивление гнету, утверждала презумпцию невиновности, свободу слова и совести. Декларацией также устанавливалось равенство граждан перед законом и объявлялось о ликвидации всех наследственных и сословных отличий, дворянских титулов, цехов и корпораций. Комплекс всех этих мер от декретов 5–11 августа, до оформления Декларации к концу августа 1789 г. закрепили разрушение социальной базы Старого порядка.

Барельеф, посвящённый «Ночи чудес», на пьедестале Статуи республики в Париже

Король отреагировал категорично и отказался санкционировать все эти преобразования. Отказ Людовика XVI от признания решений Учредительного собрания активизировал споры о статусе королевской власти в новой конституции. До лета–осени 1792 г. большая часть французского политического бомонда не выступала против монархии как таковой, поэтому вопрос состоял в степени её ограничения. Должно ли у короля быть право наложения вето на решения депутатского корпуса? Будет ли оно означать полный запрет на принятый Национальным собранием закон, или только отсрочку вступления его в действие? К числу сторонников абсолютного вето принадлежали даже некоторые влиятельные фигуры «патриотической партии». Тем не менее большинство пошло за сторонниками отлагательного вето, которое и было закреплено за королём.

Ко всему прочему, данная дискуссия имела одно примечательное последствие выходящее далеко за пределы Франции и своего времени — деление на «правых» и «левых», ставшее едва ли не основной характеристикой политических движений на следующие двести лет. А дело вот в чём: при обсуждении вопроса о королевском праве вето сторонники абсолютного вето стали садиться справа от председателя собрания, а сторонники вето отлагательного слева. У историков до сих пор нет единого мнения почему именно так, существует версия что связано это с рассадкой представителей сословий во французских Генеральных штатах: духовенство сидело по правую руку от короля (что видно, например, на картине Кудера ниже), а большая часть депутатов от духовенства выступала за право абсолютного вето для монарха — вот к ним и стали подсаживаться «правые» из других сословий, находящиеся в меньшинстве. Окончательно деление Собрания на два крыла оформилось в сентябре 1789 г., укоренившись в политическом лексиконе того времени, за счёт чего и закрепилось до современности.

«Открытие Генеральных штатов 5 мая 1789 г.» худ. О. Кудер 1839 г. Делегаты от духовенства в левом нижнем углу, по правую руку от короля

В Париже тем временем обстановка становилась всё более тяжёлой: пока в Собрании спорили о принципах политического устройства и прочих высоких материях, столичное простонародье более всего было озабочено ценами на хлеб, достигшими к октябрю 1789 г. своего максимума. Усугубила ситуацию возросшая на фоне политического хаоса и развала экономики безработица. Бедственное положение многих парижских простолюдинов, разумеется, подогревалось весьма накалённым политическим фоном. В «Чреве Парижа», крупнейшем продовольственном рынке Ле-Аль, циркулировали самые разные слухи в духе того что хлеб в столице есть, но его укрывают аристократы и спекулянты, чтобы как минимум взвинтить цены, а как максимум уморить Париж голодом, ходили разговоры о заговоре аристократов, бессилии революционных властей и скором их падении, иностранных войсках якобы уже стоящих в окрестностях города и готовых утопить его в крови.

И в этом бурлящем котле, который из себя представляла исступлённая толпа парижан, родилась идея, проистекающая из её мировоззрения, в которых ненависть к элитам, сочеталась со всё ещё сохранявшейся верой в сакральную власть помазанника Божьего, французского короля, находящегося в это самое время в Версале. Что надо сделать для того, чтобы снизить цены на хлеб и преодолеть кризис? Вернуть короля в Париж! И тогда, разумеется, всё наладится.

Марш на Версаль: сплошные линии — известный маршрут, линии точками — предполагаемый; красный — женщины, синий — национальная гвардия, зелёный — вторая волна парижской бедноты, чёрные точки — пункты сбора. От западных окраин Парижа 1789 г., до Версаля примерно 9 км.

Утром 5 октября толпа женщин из Сент-Антуанского предместья и «Чрева Парижа» отправились в Версаль жаловаться королю на дороговизну. Через некоторое время в столице был объявлен сбор войск национальной гвардии: прошёл слух что в Версале, собравшиеся при королевском дворе армейские офицеры Фландрского полка срывают с себя революционные трёхцветные кокарды и якобы собираются вывезти короля на восток в приграничный Мец, что должно стать началом иностранной интервенции во Францию. Гвардейцы обратились к своему командующему, Лафайету с требованием тоже вести их на Версаль чтобы прояснить ситуацию с Фландрским полком, допустившим оскорбление революционных символов. В итоге Лафайет выдвинулся к Версалю во главе 15 тысяч нацгвардейцев в сопровождении ещё одной толпы горожан.

Добравшись до Версаля, женская демонстрация обращается к королю, Людовик XVI достаточно доброжелательно принял их представительниц, и обещал скорое снижение цен, благо урожай 1789 г. выдался лучше предыдущего. Следом за женщинами к королю пришла делегация Учредительного собрания, депутаты которого принялись объяснять монарху что народ возмущается в первую очередь его отказом санкционировать августовские декреты и Декларацию прав человека и гражданина. Ответ короля депутатам Собрания пришлось ждать до 11 ночи. Людовик колебался, окружение давало ему противоречивые советы, а с самостоятельным принятием решений у него было довольно плохо в силу особенностей характера. Так Сен-Прист, министр двора, предлагал королю не утверждать декретов и уехать в Руан, под защиту стоявших там войск. Напротив, Неккер, министр финансов, считал, что нужно пойти на уступки Собранию. В итоге Людовик уступил и согласился признать установления Национального собрания.

Между тем обстановка вокруг Версаля начала накаляться: начались стычки между пришедшим простонародьем и дворцовой охраной. Причём, Фландрский полк, ранее обвинённый в надругательстве над революционными символами, был настроен миролюбиво и достаточно быстро начал чуть ли не брататься с народом, а вот королевская гвардия была настроена враждебно. К полуночи в Версаль подтянулась и национальная гвардия Лафайета, который дал своим гвардейцам приказ оттеснить толпу от ограды дворца и взять его под охрану. Что, впрочем, не спасло королевскую семью от одного инцидента утром 6 октября связанного с очередным столкновением между гвардией и горожанами завершившегося попыткой нападения на королеву Марию-Антуанетту. 

Вместе с Лафайетом прибыли представители парижского муниципалитета потребовали у короля покинуть Версаль и перебраться с семьей в Париж, что, по сути, означало подпадание Людовика XVI под контроль Учредительного собрания. Привыкший «плыть по течению», августейший представитель дома Бурбонов опять сдался и к середине дня 6 октября огромная процессия из национальной гвардии, королевской семьи и парижской бедноты двинулась в столицу. Парижские бедняки при этом восклицали: «Мы везем пекаря, пекариху и пекарёнка!», надеясь, что прибытие короля разрешит продовольственный кризис.

События 5–6 октября положили конец сосуществованию двух центров власти — абсолютного монарха и Учредительного собрания, став отправной точкой к формированию конституционной монархии во Франции, король оставался главой государства, но власть его была сильно ограничена, в соответствии с принципом разделения властей. Законодательная власть закреплялась за Национальным собранием, исполнительная — за монархом. Король больше не мог объявлять войну и заключать мир, но сохранял за собой право назначать министров и послов, командовать армией, руководить администрацией.

À suivre…

Революционная ситуация во Франции развивалась постепенно. Кризис конца 1780-х вынудил Людовика XVI созвать Собрание Нотаблей (представителей высшей знати и духовенства) с целью провести-таки налоговые реформы с подачи нового Генерального контролёра финансов, сменившего «финансового гения» Неккера в 1787 г. Шарля Александра де Калонна.

Шарль Александр де Калонн

Калонн предложил Людовику XVI ввести бессословный поземельный налог. Согласно его замыслу, со всех возделываемых земель, независимо от статуса их владельцев, следовало ежегодно взимать в пользу государства от 2 до 5% урожая в натуральной форме в зависимости от плодородности земель. Дворян при этом предполагалось освободить от подушевого налога. Попытка обложить знать и духовенство новым поземельным налогом, а также провести некоторые другие реформы натолкнулись на решительное сопротивление нотаблей. Хотя 67 млн. ливров для закрытия дыр в бюджете они всё-таки предоставили. Под давлением придворных кругов Людовик XVI отправил 8 апреля 1787 года Калонна в отставку. Преемник опального министра финансов, де Бриенн попытался протолкнуть проект всесословного поземельного налога в денежной форме через региональные суды-парламенты, однако, безуспешно. Тупиковая ситуация, грозящая Французскому королевству банкротством, вынудила Людовика XVI попытаться провернуть нечто похожее на отменённую в 1774 г. Реформу Мопу. По его распоряжению Кретьен-Франсуа де Ламуаньон, министр юстиции, начал подготовку реформы, способной подорвать позиции парламентов.

8 мая 1788 года Парижский парламент в присутствии короля вынужден был зарегистрировать подготовленные Ламуаньоном законы, согласно которым деятельность всех парламентов приостанавливалась на неопределенное время, их состав сокращался, а большая часть полномочий передавалась 47 новым окружным судам. Право регистрации отныне получал только вновь учреждаемый Пленарный суд, куда вошли наиболее сговорчивые советники Парижского парламента, верхушка аристократии и высшие церковные иерархи.

Если в Париже регистрация законов Ламуаньона прошла относительно гладко, то в провинциях они встретили ожесточенное сопротивление. Между тем законы могли вступить в силу только после регистрации их во всех провинциальных парламентах. А вот с этим вышла проблема. Парламенты не только отказывались регистрировать эти акты и засыпали короля протестами, но и провоцировали антиправительственные выступления. Аристократическая фронда только набирала силу, в отдельных случаях дело доходило до вооружённых столкновений с представителями королевских властей. Ситуацию усугублял экономический кризис, который подогревал социальную напряженность и тем самым способствовал вовлечению в протесты все более широких слоев населения.

Наиболее известны в этом контексте события в Гренобле в мае–июне 1788 г.: 12 мая гренобльский муниципалитет осудил давление королевского правительства на судейские чины, 20 мая городские власти и советники Парламента Дофине выступили с совместным заявлением объявив действия Ламуаньона незаконными. Узнав о протесте, Ломени де Бриенн распорядился выслать непокорных судейских в их сельские имения.

Провинция Дофине

Этот приказ произвёл эффект разорвавшейся бомбы, 7 июня 1788 г. жители города стали перекрывать улицы чтобы помешать высылке членов парламента и муниципалитета. Вскоре ударили в набат и в Гренобль потянулись крестьяне из окрестных деревень, где влились в разгорячённую толпу. Через некоторое время группа восставших попыталась взять штурмом дворец губернатора. В стычке с охранявшими здание солдатами одного из мятежников ранили штыком. Вид крови разъярил бунтовщиков, которые принялась забрасывать солдат камнями и черепицей с крыш, из-за чего эти события и вошли в историю как «День черепиц». В дальнейшем вооружённые столкновения стали распространяться по городу. Опасаясь дальнейшего усугубления ситуации, командующий гарнизоном отвел солдат в казармы и отложил высылку судейских. После этого на рыночной площади начался стихийный народный праздник. Ярость сменилась буйным весельем. Жители Гренобля пустились в пляс, распевая: «Да здравствует наш дорогой парламент! Боже, храни короля! Черт побери Бриенна и Ламуаньона!»

Пять дней спустя опальные судейские все же потихоньку сами покинули город и добровольно отправились к месту ссылки — в свои загородные дома. Однако этим дело не кончилось — уже 21 июля представители всех трех сословий Дофине, по инициативе молодых адвокатов Жана Жозефа Мунье и Антуана Барнава, собрались неподалеку от Гренобля в замке Визиль. Там они объявили о восстановлении давно не созывавшихся Штатов провинции Дофине — старого сословно представительного органа, который, однако, теперь строился на иных принципах, чем это было ранее. Согласно компромиссу достигнутому местными элитами, третье сословие отныне получало право иметь там столько же депутатов, сколько первые два вместе взятые. Голосование решено было производить индивидуально: один человек — один голос. В то время как раньше оно проводилось по принципу одно сословие — один голос. Это провинциальное собрание в глубинке французского юга стало спусковым крючком к последующим эпохальным политическим событиям, поскольку «Визильская ассамблея» первой выдвинула королю целый набор требований, среди которых: созыв Генеральных Штатов Франции, отказ провинции платить налоги неутверждённые Генеральными штатами, ограничения королевской власти в сфере правосудия.

Визильский замок

Ситуация в других регионах, хотя и не дошла по накалу до гренобльского инцидента, была не сильно лучше — сопротивление нововведениям правительства в той или иной форме имело практически повсеместный характер. Визильский «призыв» услышала вся Франция от Бретани, до Эльзаса и от Фландрии, до Русильона. В ответ на это Ломени де Бриенн попытался сбить волну недовольства, призвав всех желающих открыто высказывать свои соображения относительно будущего созыва Генеральных штатов. Однако антиправительственные волнения продолжались по всей стране, проникнув даже в вооружённые силы.

Министрам пришлось признать свое поражение. 8 августа реформу Ламуаньона отменили. Было объявлено, что 1 мая 1789 года соберутся Генеральные штаты, созыва которых требовали Собрание нотаблей, парламенты, и пресса. А поскольку решение финансовых проблем, так и не было найдено, монархия 15 августа приостановила платежи по долгам. Признав свою полную неспособность изменить ситуацию, де Бриенн 25 августа ушел в отставку, а 14 сентября его примеру последовал Ламуаньон. Людовик XVI, прислушавшись к общественному мнению назначил популярного «финансового гения» и во многом архитектора кризиса Жака Неккера новым главой правительства.

А Францию тем временем охватила подготовка к созыву Генеральных штатов. Королевский регламент от 24 января 1789 года постановивший созвать Генеральные штаты указывал целью будущего собрания «установление постоянного и неизменного порядка во всех частях управления, касающихся счастья подданных и благосостояния королевства, наискорейшее по возможности врачевание болезней государства и уничтожение всяких злоупотреблений». Избирательное право было дано всем французам мужского пола, достигшим 25-летнего возраста, имевшим постоянное место жительства и платившим в год не менее 6 ливров подушевого дохода. Выборы были двухстепенные, а иногда трёхстепенные, то есть по принципу: «избиратель–депутат» и «избиратель-выборщик-депутат», порядок каждая провинция определяла сама. Также был повсеместно организован сбор наказов от представителей всех сословий, об этих наказах французский историк Алексис де Токвиль впоследствии писал: «…сведя воедино все эти разрозненные пожелания, с некоторым ужасом замечаю, что требуют ни много, ни мало, одновременной и систематической отмены всех действующих в стране законов…».

Помимо прочих противоречий, на первый план буквально сразу вышел вопрос как должна осуществляться деятельность Генеральных штатов, традиционный порядок предполагал равное по числу депутатов представительство трёх сословий и голосование по принципу «одно сословие–один голос». Парижский парламент заявил, что именно так и следует проводить новые Генеральные штаты, как когда их собирали в последний раз в 1614 г. Другие парламенты поддержали точку зрения Парижского, так же поступило и большинство дворян. Что натолкнулось на настоящую ярость представителей третьего сословия и различных деятелей и организаций, связанных с философией Просвещения, которые требовали реализовать более широкое представительство для третьего сословия и принцип индивидуального голосования (1 депутат — 1 голос) по образцу Штатов провинции Дофине, созванных вскоре после беспорядков в Гренобле.

Если с требованиями сословия простолюдинов об их более широком представительстве, читателю скорее всего всё более-менее ясно, то вышеупомянутые «сторонники Просвещения» заслуживают отдельного пояснения. Так называемая «просвещённая элита» в целом не представляла из себя какого-то единого социального слоя и по своему составу была довольно разношёрстна, иной раз политические предпочтения пролегали поперёк сословных границ. Объединяла (довольно условно) это политически активное меньшинство из разных слоёв, приверженность к идеалам философии Просвещения — принципам народного суверенитета, естественных прав человека, ответственности властей перед народом, установлению политических и гражданских свобод, нередко секуляризации общественной жизни и т. д. Именно оно с осени 1788 г. начало задавать тон в среде оппозиции, постепенно оттеснив консервативную часть дворянства и духовенства от политических рычагов. Как ни парадоксально на первый взгляд, помогло им в этом королевское правительство, видевшее в уступках третьему сословию и определённом заигрывании с идеями просветителей возможность сломить сопротивление аристократии и католической церкви правительственным реформам.

Вскоре на этой базе формируется то, что современники обобщённо назовут «патриотической партией». Её неформальным координирующим центром стал так называемый Комитет тридцати, куда вошла целая плеяда примечательных общественных деятелей, которым ещё суждено будет сыграть ведущие роли в Революции. Среди них: герой войны за независимость США маркиз Лафайет, аббат Эммануэль Жозеф Сийес, чья брошюра «Что такое третье сословие?» стала политическим манифестом требований простолюдинов-ротюрье, епископ города Отён Шарль Морис Талейран, советник Парижского парламента Адриен Дюпор и, конечно же Оноре Габриэль Рикетти, граф де Мирабо, один из виднейших членов знаменитого Якобинского клуба. Комитет 30 использовал все свои ресурсы для начала большой агитационной кампании по требованию удвоить представительство третьего сословия и ввести индивидуальное голосование депутатов. И без того весьма высокое влияние членов Комитета дополнялось прямой поддержкой герцога Филлипа Орлеанского, принца крови и лидера побочной ветви правящего дома Бурбонов.

Для решения вопроса о порядке работы Генеральных штатов король в ноябре 1788 года вновь созвал собрание нотаблей. На сей раз их поведение резко отличалось от того, что имело место полтора года назад. Некогда смелые критики правительства с консервативных позиций теперь приутихли, почувствовав реальную угрозу своему привилегированному положению. В конце концов, подавляющее большинство участников собрания смиренно попросило монарха сохранить сословные привилегии и традиционную форму организации Штатов. Король же поддался уговорам Неккера и общественному мнению, подогреваемому «патриотической партией» — и, таким образом, 27 декабря 1788 года было объявлено, что третье сословие в Генеральных штатах получит двойное представительство. Однако, сказав «а», король не решился сказать «б», а именно сразу же оговорить порядок голосования. В итоге непроясненным остался важнейший вопрос о том, останется ли все как раньше («одно сословие — один голос»), или же будет по-новому («один депутат — один голос»). Людовик XVI предпочёл этот вопрос отложить до поры до времени и тем самым фактически заложил бомбу что под сам институт Генеральных штатов, что под своё и так уже не слишком благополучное правление.

Избирательная кампания в январе-апреля 1789 г. проходила в крайне напряжённой обстановке. Простонародье в городах и сельской местности страдало от продолжающегося экономического кризиса, в разных регионах то и дело вспыхивали голодные бунты. Доведённая до отчаяния толпа при этом естественно плохо разбиралась в сути разногласий между «аристократами» и «патриотами», консерваторами и реформистами, и периодически вымещали свою ярость на представителей верхов, не разбирая их политических взглядов и сословной принадлежности. Враждующие элиты же пытались направить народный гнев на своих политических оппонентов. Как следствие, всё с большей частотой вспышки насилия начали принимать политизированный характер: например, 26 января в г. Ренне (Бретань) манифестация наёмных работников, вызванная ростом цен на хлеб, переросла в погром против сторонников «патриотов» под лозунгами «Да здравствует дворянство!», на другой же день студенты-«патриоты» при поддержке части городских ремесленников начали нападать на дворян–«аристократов», заседавших в местных Штатах. Из той же оперы бунт в Сан–Антуанском предместье Парижа, где беднота начала громить особняки фабрикантов, примерно за неделю до открытия Генеральных штатов. Впоследствии станет понятно, что в городских и сельских низах начинает тлеть собственная политическая повестка, весьма далёкая что от консервативных кругов, что от большинства приверженцев просветительских идей, но до этого пока никому не было дела.

«Открытие Генеральных штатов 5 мая 1789 г.» худ. О. Кудер 1839 г.

Собственно Генеральные штаты начали свою работу в Версале 5 мая 1789 года. В общей сложности в них входило 1165 депутатов. Благодаря решению короля удвоить число представителей третьего сословия, последнее имело половину мест, а два привилегированных сословия — только по четверти. При этом, важно подчеркнуть, что это всё ещё сословный, а не общенациональный представительский орган и реальной картины общества в целом он не отражал.

Так, во Франции на конец XVIII века было примерно 0,5% священнослужителей от числа населения, в Генеральных штатах же их представители занимали 25% мест. Ещё шире было представлено дворянство (2% во Франции, треть мест в ГШ), при этом надо учитывать, что не все депутаты-дворяне были избраны от своего сословия, например граф Мирабо являлся депутатом от третьего сословия. В самом же третьем сословии большинство, разумеется, составляли крестьяне, которых среди депутатов не было вообще.  Половину мест представителей третьего сословия занимали владельцы должностей в судебных и финансовых учреждениях и чуть больше четверти — близкие к ним по своему статусу и интересам лица свободных профессий, в основном адвокаты. Велика была диспропорция между жителями города и деревни. В сельской местности проживало 82–85% всех французов, однако 75% депутатов были горожанами. Следовательно, можно сделать вывод, что Генеральные штаты 1789 г. — это собрание преимущественно городских элит страны.

И угадайте по какому вопросу столкнулись депутаты ГШ в первую очередь? Разумеется, по так до конца и неопределённой процедуре голосования. Представители третьего сословия потребовали, определиться с этим на общем заседании, что исключало деление по сословным палатам и предполагало индивидуальное голосование. Представители же привилегированных сословий, напротив, настаивали на проведении процедуры раздельно, по палатам, что было бы равносильно возвращению к традиционному порядку голосования по сословиям. Споры о том, как голосовать растянулись более чем на месяц, ни одна из сторон не собиралась уступать, работа собрания оказалась парализованной.

Вот тут-то вмешаться бы монарху, да и решить вопрос высочайшей волей, но это не наш случай. Людовик XVI по сути самоустранился от решения каких бы то ни было государственных вопросов и ко времени открытия Штатов занимался только своим, угасающим от туберкулёза, старшим сыном Людовиком Жозефом. Когда 4 июня ребёнок умер в возрасте 7 лет, король впал в глубокую депрессию и его уже не интересовало вообще ничего. Как это часто бывает, хороший семьянин и хороший политик — это едва ли не противоположности.

Людовик XVI худ. Ж. Дюплесси 1776 г.

На фоне пассивности главы французского государства, конфликт между депутатами разгорался всё сильнее. Среди депутатов третьего сословия тон задавали две региональные группы, которые, исходя из своего локального опыта, предложили два диаметрально противоположных подхода к решению возникшей проблемы. Представители провинции Дофине, где все три сословия ранее сумели договориться в замке Визиль о восстановлении провинциальных штатов на новой основе, ратовали за поиск компромисса. Напротив, представители Бретани, где ранее борьба между дворянством и третьим сословием вылилась в вооруженное противоборство, предлагали наиболее радикальный способ действий и советовали объявить депутатов третьего сословия единственными легитимными представителями нации. Тем самым в принципе отстранив духовенство и дворянство от принятия решений.

Невмешательство короля и бескомпромиссная позиция привилегированных сословий привели к тому, что среди депутатов от третьего сословия возобладала точка зрения бретонцев. Большое значение имело и то, что радикально настроенные депутаты из Бретани были лучше организованы, чем их визави. Прибыв в Версаль, они еще за неделю до начала работы Генеральных штатов создали «Бретонский клуб», на заседаниях которого предварительно договаривались о своих дальнейших действиях и вели переговоры с наиболее влиятельными депутатами из других регионов и объединений. В первые недели заседаний «бретонцы» смогли заручиться поддержкой: вышеупомянутых адвокатов из Гренобля Мунье и Барнава, аббата Сийеса и графа Мирабо. Именно эта группа из 12–15 человек в скором времени начала определять политику всей палаты третьего сословия.

Памятный знак о проводившихся здесь собраниях Бретонского клуба на фасаде бывшего кафе «Амори» в Версале

17 июня палата третьего сословия с подачи «бретонцев» провозгласила себя Национальным собранием, то есть представительным органом всей нации. Первоначально это решение принималось из тактических соображений с целью оказать давление на священнослужителей и дворян, но вызвало целую цепочку событий подорвав сами основы монархического порядка во Франции, так как новый орган власти в своей декларации объявил нацию носителем верховного суверенитета.

В конце концов в рядах депутатов, сначала от духовенства, а затем и от дворянства, наметился раскол. 10 июня аббат Сийес предложил обратиться к привилегированным сословиям с последним приглашением. Первой не выдержала палата духовенства: большая часть депутатов-священников (в основном из низового и среднего духовенства) начала выступать за присоединение к Национальному собранию, их примеру последовала примерно треть дворянских депутатов. Однако большинство дворян и верхушка духовенства не хотели уступать и обратились к королю с просьбой вмешаться и разрешить спор. Далее свидетельства современников несколько разнятся:  20 июня депутаты 3-го сословия пришли как и всегда в «Зал малых забав» в Версальском дворце и нашли его закрытым то ли потому что Людовик XVI решил притормозить неконтролируемую деятельность Национального собрания (есть версия что в связи с трауром по старшему сыну), то ли из-за подготовки королевского заседания 23 июня. Факт тот, что взбешённые депутаты, которых никто не предупредил о закрытии зала, перешли в расположенный неподалёку «Зал для игры в мяч», где и принесли клятву на случай возможной попытки своего роспуска: ни за что не расходиться до тех пор, пока не установят правильную конституцию (в данном случае речь не о конкретном документе, а о принципах устройства власти) государства, закрепленную соответствующим законом.

«Клятва в зале для игры в мяч» худ. Ж. Л. Давид 1794 г.

С такими настроениями всё более радикализующийся депутатский корпус и встретил монарха 23 июня на совместном с ним заседании.  На нем Людовик XVI огласил программу реформ. Он высказался за ликвидацию налоговых привилегий первых двух сословий, чего министры короля пытались добиться достаточно давно, признал право Генеральных штатов на утверждение налогов и подтвердил свободу слова, которая де-факто уже была дарована в августе 1788 года. Одновременно монарх в ультимативном тоне велел депутатам заседать по сословиям и пригрозил им в случае неповиновения роспуском. Однако то, что могло бы сработать в момент открытия Генеральных штатов, натолкнулось на неприятие и прямое противодействие большинства депутатов самопровозглашённого Национального собрания. Уверенный в том, что его повеления будут немедленно выполнены, король удалился. Вместе с ним ушла большая часть духовенства и почти все дворяне. Но депутаты третьего сословия остались сидеть на своих местах. Когда церемониймейстер напомнил председателю Жану Сильвену Байи о повелении короля, Байи ответил: «Собравшейся нации не приказывают». Затем поднялся Мирабо и произнёс: «Ступайте и скажите вашему господину, что мы находимся здесь по воле народа и оставим наши места, только уступая силе штыков!». Король приказал лейб-гвардии разогнать депутатов, но, когда гвардейцы попытались войти в зал «Малых забав», их остановила группа оставшихся дворян во главе с Лафайетом. На этом же заседании по предложению Мирабо ассамблея объявила о неприкосновенности членов Национального собрания и об уголовной ответственности за нарушение этой неприкосновенности. На другой день к третьему сословию присоединилось духовенство, затем — либеральные дворяне с герцогом Орлеанским во главе. И, наконец, Людовик XVI сам попросил оставшихся ему верными депутатов последовать за остальными. Вобрав в себя весь депутатский корпус Генеральных штатов, Национальное собрание 9 июля объявило себя Учредительным с прицелом на учреждение конституции.

Король практически смирился со сложившейся ситуацией, но его окружение не собиралось так просто сдаваться, оно предприняло попытку подтолкнуть Людовика к более решительным действиям.  11 июля под нажимом королевы и своих братьев Людовик XVI уволил Неккера с поста главы правительства как виновника всех проблем, возникших после созыва Генеральных штатов. На следующий день об этом узнали в Париже. В обычной ситуации смещение королём своего министра не вызвало бы никакой особой реакции в обществе и прошло бы максимально рутинно. Но общественно-политический (да и психологический) климат в Париже начала июля 1789 г. можно назвать каким угодно, но не обычным: по городу поползли слухи, что отставка «финансового гения» добьёт экономику Франции окончательно, рост цен на хлеб на фоне исчерпания скудных запасов урожая 1788 г. связывали с «заговором аристократов», которые целенаправленно хотят уморить столицу голодом, масла в огонь подливало большое количество войск введённых в Париж, наличие которых связывали со стремлением разогнать Национальное собрание. В саду дворца родственника короля герцога Орлеанского, Пале-Рояль, с его прямого позволения и покровительства аккумулировались «патриоты»-сторонники Национального собрания и разворачивалась соответствующая агитация. Именно там 12 июля молодой адвокат Камиль Демулен бросил в ходе своей речи клич: «К оружию!». В результате на улицы вышли целые манифестации с бюстами Неккера и герцога Орлеанского. Глубокий раскол в правящей династии окончательно вышел наружу.

«Взятие Бастилии» худ. Ж. Уэль 1793 г.

Король и новое правительство бездействовали. Военный комендант Иль-де-Франса и Парижа барон Безанваль по своей инициативе дал приказ Королевскому полку немецкой кавалерии выдвинуться на площадь Людовика XV (ныне площадь Согласия). Отправка подразделения инородцев в качестве демонстрации силы и без чётких указаний дала строго противоположный эффект: с террасы сада Тюильри их принялись оскорблять и забрасывать различными предметами, командующий полком принц Ламбеск дал приказ разогнать толпу, в результате чего несколько человек погибли под копытами лошадей. После этого манифестации, как нетрудно догадаться, переросли в полноценное восстание, войска не получив не то что приказов, а даже понимания того как к сложившейся ситуации относится король и правительство частью вышли из города по приказу Безанваля, не рискнувшего брать на себя ответственность по подавлению беспорядков в отсутствии каких-либо распоряжений сверху, частью стали переходить на сторону восставших, частью остались на охране некоторых ключевых объектов французской столицы. 14 июля 1789 г. произошёл штурм одной из таких «ключевых точек» крепости Бастилия, который, впрочем, имел скорее символическое значение. Бастилия уже довольно давно не имела какого-то весомого стратегического значения, располагая небольшим пороховым складом, гарнизоном в 114 человек и 7-ю заключёнными на момент самого штурма. Гораздо более определяющей в этом моменте была реакция властей и лично короля Людовика XVI — он не только отозвал войска из окрестностей столицы и вернул Неккера в правительство, но и три дня спустя посетил парижскую Ратушу. Считается, что именно там он принял от членов Постоянного комитета красно-голубую кокарду — символ восставшего Парижа, добавив к ней белый цвет Бурбонов, — так появилось трехцветное знамя Французской революции. Что чаще всего и считается переломным моментом в ходе предреволюционного кризиса и концом «Старого порядка» — Национальное собрание оспорило абсолютную власть короны и приступило к политическим преобразованиям, а во французском обществе запустились процессы, которые сотрясут его до основания.

À suivre…

Французский «Республиканский календарь» был введён декретом Национального конвента (парламента Французской Республики) от 5 октября 1793 г. на волне борьбы с наследием «Старого порядка» и просуществовал в качестве официального во Франции до 1 января 1806 г.

Пьер Сильве́н Мареша́ль

Предшественник

Идея замены принятого во Французском королевстве Григорианского календаря, тесно связанного с Католической церковью, витала в среде французских Просветителей и до Революции, так в 1788 году писатель, философ и в дальнейшем политический деятель Пьер Сильвен Марешаль публикует «Альманах честных людей»: небольшой журнал, датированный «Первым годом Царства Разума», в которой и был изложен его проект нового календаря. Новый год по Календарю Марешаля начинался с марта, переименованного в «принцепс» (первый), апрель получил название «альтер» (второй), остальные (кроме сентября, октября ноября и декабря, которые и так на латыни означают «седьмой», «восьмой», «девятый» и «десятый») также получили порядковые номера: май — «тер» (третий); июнь — «квартиль» (четвёртый); июль — «квинтиль» (пятый); август — «секстиль» (шестой); январь — «ундецембр» (одиннадцатый); февраль — «дуодецембр» (двенадцатый). Вместо недель месяцы разделены на декады по 10 дней. Оставшиеся пять дней года являлись «дополнительными» и посвящались праздникам «Любви», «Супружества», «Признательности», «Дружбы» и «Великих людей». Помимо прочего в альманахе содержались своеобразные «святцы», в которых имена святых были заменены именами почитаемых автором людей: Аристотеля, Вольтера, Данте, Декарта, Кампанеллы, Ньютона, Спинозы, Шекспира и других.

Шарль-Жильбер Ромм

Календарь Ромма и д`Эглантина

21 сентября 1792 года (после отстранения от власти Законодательным собранием короля Людовика XVI от власти 10 августа того же года) была провозглашена Первая Французская Республика, и новый парламент Национальный конвент постановил, что 1792 год будет называться Первым годом Французской Республики, а 22 сентября 1792 года первым днем Первого года. Летоисчисление от Рождества Христова было заменено на «Республиканскую эру» (l'ère républicaine). При этом начало года каждый раз корректировалось Парижской обсерваторией в соответствии с астрономически точным осенним равноденствием, из-за чего даты периодически сползали на 1–2 дня.

Разработкой нового календаря занималась комиссия под руководством математика и депутата Конвента Шарля-Жильбера Ромма, новые названия дней и месяцев предложил поэт и писатель Фабр д’Эглантин.

Названия месяцев были сконструированы из французских, латинских и греческих корней, каждый месяц составлял 30 дней и был разделён на декады.

Гравюры с 12 месяцами худ. Сальваторе Треска (по рисункам Луи Лафита) около 1797–1806 гг.

Осень

вандемьер (фр. Vendémiaire) (22 сентября — 21 октября) — месяц сбора винограда

брюмер (фр. Brumaire) (22 октября — 20 ноября) — месяц туманов

фример (фр. Frimaire) (21 ноября — 20 декабря) — месяц заморозков

Зима

нивоз (фр. Nivôse) (21 декабря — 19 января) — месяц снега

плювиоз (фр. Pluviôse) (20 января — 18 февраля) — месяц дождя

вантоз (фр. Ventôse) (19 февраля — 20 марта) — месяц ветра

Весна

жерминаль (фр. Germinal) (21 марта — 19 апреля) — месяц прорастания

флореаль (фр. Floréal) (20 апреля — 19 мая) — месяц цветения

прериаль (фр. Prairial) (20 мая — 18 июня) — месяц лугов

Лето

мессидор (фр. Messidor) (19 июня — 18 июля) — месяц жатвы

термидор (фр. Thermidor) (19 июля — 17 августа) — месяц жары

фрюктидор (фр. Fructidor) (18 августа — 16 сентября) — месяц плодов

Дни декады

примиди (фр. Primidi) — 1-й день декады

дуоди (фр. Duodi) — 2-й день декады

триди (фр. Tridi) — 3-й день декады

квартиди (фр. Quartidi) — 4-й день декады

квинтиди (фр. Quintidi) — 5-й день декады

секстиди (фр. Sextidi) — 6-й день декады

септиди (фр. Septidi) — 7-й день декады

октиди (фр. Octidi) — 8-й день декады

нониди (фр. Nonidi) — 9-й день декады

декади (фр. Decadi) — 10-й день декады

За границы месяцев были вынесены 5 дней праздничных дней «санкюлотид», к которым раз в 4 года прибавлялся шестой:

1. День Доблести/Добродетели (фр. La Fête de la Vertu) — 17 сентября

2. День Таланта (фр. La Fête du Génie) — 18 сентября

3. День Труда (фр. La Fête du Travail) — 19 сентября

4. День Мнений (фр. La Fête de l’Opinion) — 20 сентября

5. День Наград (фр. La Fête des Récompenses) — 21 сентября

6. День Революции (фр. La Fête de la Révolution) (в високосные годы канун осеннего равноденствия)

Фабр д’Эглантин

Также свои особые названия получили все дни года помимо порядковых номеров декад и санкюлотид, в основном в честь явлений природы, растений и животных, иногда орудий труда, так, например 1 вандемьера носило название Raisin (виноград), 15 плювиоза Vache (корова), 10 Прериаля Faux (коса) и т. д. Названия были подобраны д’Эглантином так, чтобы каждый пятый день декады назывался в честь животного, каждый десятый в честь орудия труда, а все остальные в честь «зерна, пастбищ, деревьев, корней, цветов, фруктов», исключение было сделано для месяца нивоз (21 декабря — 19 января), каждый день которого назван в честь минералов.

В ряде случаев особо экзальтированные французские революционеры рекомендовали гражданам Франции называть детей не по католическим святцам, а по дням Республиканского календаря, особого распространения это не получило, но французские историки зафиксировали с I по IX годы «Республиканской эры» (1792–1800 гг. по Григорианскому календарю) всплеск упоминания имён (часто вторых) Mélisse (Мелисса), Argile (Аржиль — глина), Amaranthe (Амарант–бархатник), Abeille (Абелль — пчела), Myrtile (Миртиль — черника) и т. д. Кроме того в этот же период установилась традиция давать подкидышам фамилии по дням Республиканского календаря когда их нашли, или близким по времени, а имена чаще присваивались «старорежимные».

Упразднение Республиканского календаря

Календарь был упразднен указом императора Наполеона от 22 фрюктидора XIII года Республики (9 сентября 1805 г.) на основании ряда причин:

1. Определение високосных лет зависело от неравномерного движения Солнца, а не от фиксированных интервалов, поэтому для определения начала каждого года приходилось обращаться к астрономам, особенно если равноденствие приходилось на полночь, поскольку точный момент предсказать с уверенностью было невозможно, следовательно даты могли периодически сползать на 1–2 дня;

2. Предполагаемая Наполеоном экспансия Французской империи в Европе требовала синхронизации календаря с большинством европейских стран того времени;

3. Десятидневная декада была непопулярна среди основной массы простонародья, потому что они получали только один полный день отдыха из десяти, вместо одного из семи, хотя они также получали полдня отдыха на пятый день декады;

4. Республиканский календарь вызывал недовольство католической церкви, поскольку противоречил устоявшейся традиции отправления религиозных обрядов по воскресеньям и в праздничные дни, а Бонапарт взял курс на компромисс с церковью (по двум вышеуказанным причинам к старой семидневной неделе вернулись ещё в 1802 г.)

5. Аграрно-климатические названия месяцев были привязаны к климату континентальной Франции и не имели никакого смысла для её заморских колоний;

Таким образом, продержавшись во Франции 13 лет «Республиканская эра» официально завершилась 1 января 1806 г.

Как уже говорилось в предыдущей статье цикла: «…парижская толпа начала просыпаться, но, чтобы кризис перерос в крушение „Старого порядка“, нужен ещё идеологический катализатор…». Этим катализатором и питательной средой для революционных идей во Франции и стала — «Эпоха Просвещения».

Итак, что же происходило в интеллектуальной среде Франции в течение большей части XVIII века, что подготовило почву для 1789 года? Чтобы ответить на этот вопрос надо несколько расширить рамки нашего обзора на западную цивилизацию того времени в целом.

«Эпоха Просвещения» — одновременно этап в истории развития интеллектуальной мысли западных стран, интеллектуальное движение и определённый спектр достаточно разнородных воззрений философов XVII–XVIII веков.

Начавшись в Англии под влиянием научной революции XVII века, это движение распространилось на Францию, Германию и охватило другие государства и страны Европы. Интеллектуальное движение этой эпохи оказало большое влияние на последовавшие изменения в этике и социальной жизни Европы и Америки, борьбу за национальную независимость американских колоний европейских стран, отмену рабства, формулирование концепции прав человека, становление идей классического либерализма и ранних социалистических течений. Кроме того, оно поколебало авторитет аристократии и влияние церкви на социальную, интеллектуальную и культурную жизнь.

Собственно термин «Просвещение» пришёл в русский язык, как и в английский (The Enlightenment) и немецкий (Zeitalter der Aufklärung) из французского (siècle des lumières) и преимущественно относится к философскому течению XVIII века. Вместе с тем он не является названием некой философской школы, поскольку взгляды философов Просвещения нередко существенно различались между собой и противоречили друг другу. Поэтому Просвещение считают не столько определённым направлением философской мысли, сколько комплексом идей. В основе философии Просвещения лежала критика существовавших в то время традиционных институтов, обычаев и морали.

Относительно датировки этой мировоззренческой эпохи существуют разные мнения. Одни историки относят её начало к концу XVII в. (в некоторых случаях к его середине). Конец «Просвещения» связывают как правило либо со смертью Вольтера и Руссо в 1778 г., или с началом Наполеоновских войн 1803–1815 гг. Также существует мнение о привязке рамок Эпохи к двум революциям: «Славной революции» в Англии (1688 г.) и Великой Французской революции (1789 г.).

Салон мадам Жоффрен. Худ. Анисет Шарль Габриэль Лемонье 1812 г

Так или иначе во Франции ко второй половине XVIII века оформилось интеллектуальное движение, которое развернуло активную деятельность в различных сферах. Вся страна постепенно покрылась сетью разнообразных общественных объединений — естественно-научных, философских и агрономических кружков, провинциальных академий, библиотек, масонских лож, музеев, литературных салонов и тому подобного. В отличие от общественных объединений характерных для французского общества «Старого порядка», эти ассоциации имели внесословный характер и демократическую организацию. В них участвовали и дворяне, и священнослужители, и представители образованной верхушки третьего сословия. Подобные просветительские общества, находясь в разных регионах и городах Франции, поддерживали между собой интенсивные связи, образуя что-то вроде «социальной сети». Именно в этой среде и образовалась «просвещённая элита» — собирательное название сообщества представителей разных сословий, объединённых идеями «Просвещения», включая принципы народного суверенитета, прав человека и т. д.

Движение просветителей в первую очередь ассоциируется с классическим либерализмом и его провозвестниками в лице Вольтера, Дидро, Монтескье и т. д. Но содержало оно в себе и социалистический элемент, из просветителей «первой величины» ярким примером протосоциалистической мысли можно назвать Жан-Жака Руссо (1712–1778 гг.).

Жан-Жак Руссо

Из произведений Руссо основным для понимания его социальной теории является «Рассуждение о происхождении и основах неравенства между людьми» (1755 г.). Суть его взглядов состоит в представлении о «естественном равенстве», якобы существовавшем в эпоху первобытности, которое исчезло по мере развития человечества, переломным моментом в формировании неравенства Руссо считал возникновение собственности на землю, которое, по его мнению, и породило существующие социальные пороки. Первобытное равенство Руссо считал навсегда ушедшим золотым веком, которому невозможно вернуться, однако его политические взгляды исходят из стремления приблизиться насколько это возможно к идеалу социального равенства. Политические реформы, предлагаемые им изложены в статье «Economie politique» («О политической экономии»), напечатанной в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера и трактате «Общественный договор». Идеалом государства для Руссо является демократическая республика на манер древнегреческих полисов, в экономическом плане он выступал за прогрессивную шкалу налогообложения, государственное регулирование торговли хлебом, регулирование передачи имущества по наследству «в интересах равенства». Основой такого общества по Руссо должен стать «Общественный договор», принятый и утверждённый народом, который является единственным источником власти. При всём этом Руссо не считает демократическое устройство одинаково подходящим для всех государств, широко известна его фраза о том, что для маленьких государств идеальна демократия, средних — аристократия, больших — монархия. Каких-либо призывов к резким коренным социальным и политическим изменениям в творчестве Руссо нет, здесь он остаётся верен своему умеренному курсу, ёмко выраженному в другой известной его цитате: «рабов надо сначала сделать достойными свободы и способными её переносить, а затем уже их освобождать».

Жан Мелье

Были в среде просветителей и более радикальные представители социалистического крыла, пусть и менее известные на широкую аудиторию в настоящее время. Самым ранним из них можно назвать сельского священника Жана Мелье (1664–1729 гг.). В своём «Завещании» Мелье критикует непропорциональное разделение благ между сословиями, паразитизм чиновников, церковных и дворянских элит за счёт народа, большой раздел его книги посвящён критике абсолютной монархии. От критики феодализма и абсолютизма Мелье переходит к критике института частной собственности как источника неравенства и прямым призывам к революции. Социальный идеал сельского «кюре» (священника) из Шампани представляет собой общину с коллективными собственностью и организацией труда. Такие общины, согласно взглядам Мелье, должны объединяться в союзы для поддержки друг друга и управляться выборными старейшинами.

Этьен-Габриэль Морелли

В похожем русле по поводу частной собственности высказывался выходец из экономической школы физиократов Этьен-Габриэль Морелли (1717–1778 гг. г.). В своём произведении «Кодекс природы, или подлинный дух её законов» этот автор описывает общественное устройство гипотетической «Коммуны».

«Ничто в обществе не будет принадлежать никому отдельно» — гласит первая статья этого Кодекса. «Собственность отвратительна, и тот, кто попытается ее завести, подлежит пожизненному заключению как буйнопомешанный и враг человечества».

«Каждый гражданин будет питаться, содержаться и заниматься за счет общества» — гласит статья вторая. «Все продукты будут собраны на общественных складах, чтобы распределяться среди граждан и служить потребностям их жизни. Города будут построены по единому плану; все здания для пользования граждан будут схожи. В пятилетнем возрасте все дети будут забираться у семей, чтобы совместно и единообразно воспитываться за государственный счет».

В отличие от анархических по своей сути общин Мелье, «Комунна» Морелли предстаёт сверхцентрализованным государством, где производство и распределение подчинены единому плану, а все граждане обязаны трудиться.

Габриэль Бонно де Мабли

Ещё один представитель так называемого «утопического социализма» аббат Габриэль Бонно де Мабли (1709–1785 гг.). Мабли видел наибольший социальный порок в жадности, что привело его к мысли о создании общества без частной собственности: «чтобы уничтожить этого вечного врага равенства нужно создать такой строй, в котором никто бы не имел повода искать счастья в увеличении своего личного состояния. А для этого безусловно необходимо уничтожение личной собственности и замена её общностью собственности (communauté des biens).»

Таким образом социалистический уклад становится для Мабли средством, чтобы основать социальную мораль на личном интересе и сделать людей поневоле счастливыми и добродетельными. Свой идеальный строй Мабли рисует в виде небольших, исключительно земледельческих общин вроде Древней Спарты, но проникнутых духом аскетизма и построенных на ограничении потребностей. При изображении модели своего строя Мабли не углубляется в подробности и возможные затруднения, которые могли бы проявиться при осуществлении его теории. Он, например, не касается взаимоотношений своих гипотетических коммунистических общин между собой; он обходит молчанием вопрос, должны ли они считаться собственниками возделываемой ими земли и т. д.

Реальная программа реформ, которую он предлагал, во многом перекликается с идеями Руссо в части государственного регулирования торговли, ограничения наследования имущества, установления максимума земли находящейся в личной собственности. Под влиянием Платона и исторического опыта античных городов-государств Мабли относился с недоверием к «страстям и порокам толпы» и отвергал прямую демократию.

В предоставлении такой власти выборным людям или представителям народа Мабли усматривал условие политической свободы и прогресса в «духе разума и справедливости». Когда народ сам пишет для себя законы, утверждал Мабли, он всегда относится к ним с пренебрежением; «в чистой демократии на форуме издаются такие же несправедливые и неразумные законы, как и в диване Турции».

Леже-Мари Дешан

Замыкает перечень просветителей-социалистов дореволюционного периода сравнительно малоизвестный бенедиктинский монах Леже-Мари Дешан (1716–1774 гг.). В своей социальной концепции Дешан выделял три стадии («состояния»): естественное (дикость, при которой отсутствует частная собственность), гражданское («при котором частная собственность существует и является основным злом), и будущий „строй нравственности“ (в котором частная собственность прекратит своё существование, уступив место социальному равенству и общему благополучию).

В общем и целом, социалистическую мысль во Франции Эпохи Просвещения можно свести к вышеперечисленным фигурам, осведомлённый читатель может заметить, что вне фокуса внимания данной статьи остались четыре автора, которых тоже справедливо было бы отнести к ранним социалистам — Марат, Брюссо, Ленге и Сен-Симон. Обойдены вниманием они были сознательно, так как в отличии от вышеперечисленных застали Великую Французскую революцию и были политическими деятелями Первой Французской Республики, следовательно разбор их идей дело последующих статей.

Отдельный вопрос насколько в принципе идеи французских просветителей повлияли на широкие народные массы или же всё это интеллектуальное движение было эдаким «клубом по интересам» для своих? Ответ на него дал французский историк XIX века Алексис де Токвиль, разбиравший обращения крестьян к различным королевским чиновникам:

«Народу, который ее [Революцию] совершил, писатели предоставили не только свои идеи, они передали ему свой темперамент и нрав. Под их долгим влиянием, в отсутствие любых других вожатых, среди глубокого невежества, где полагались на один только опыт, вся нация, читая их, приобрела в конце концов склонности, склад ума, вкусы и даже природные недостатки писавших; так что, когда у нее появилась возможность действовать, она перенесла все свои литературные привычки в политику…

Я обнаруживаю крестьян, которые в своих прошениях именуют собственных соседей — согражданами, интенданта — почтенным магистратом, приходского священника — служителем алтаря, а Господа Бога — Высшим Существом, и которым для того, чтобы заделаться плохими писателями не хватает только знания орфографии».

Таким образом литературный язык философов «Просвещения» проник довольно глубоко в народные массы Франции. К концу XVIII в. даже крестьянские письма изобилуют псевдоантичными метафорами популярными у «просветителей». Понятно, что речь идёт о сравнительно небольшом слое деревенских грамотеев, но и этого хватило чтобы к 1789 г. толпы пришли в движение. Элиты французского общества играли в свои интеллектуальные игры, до последней секунды думая, что низы их не слышат, а это было далеко не так.

À suivre…

Франция на 1789 г.

Что же из себя представляло Французское королевство под многолетней властью династии Бурбонов ко второй половине XVIII века? С полной уверенностью Францию того времени можно назвать одной из наиболее могущественных и развитых стран Европы и мира. Её экономика, по крайней мере до 1780-х гг. переживала в целом устойчивый рост. Особенно быстро развивались сектора, связанные с колониальной торговлей, хотя она и была впоследствии подорвана неудачной для Франции Семилетней войной. Сотни французских судов курсировали в «атлантическом треугольнике»: из Франции они везли в Африку ром и ткани, там наполняли трюмы чернокожими рабами для плантаций Вест-Индии, а оттуда возвращались в Европу, груженые сахаром-сырцом, кофе, индиго и хлопком. Колониальное сырье перерабатывалось на многочисленных предприятиях близ морских портов, после чего произведённые товары частично потреблялись в самой стране, частично продавались за рубеж. Атлантическая торговля стимулировала развитие судостроения, текстильной и пищевой промышленности. В этом секторе экономики еще задолго до Революции шел бурный рост капиталистических отношений.

Несколько более сложная ситуация наблюдалась в сельском хозяйстве: развито оно было достаточно неоднородно от региона к региону: во многих случаях по-прежнему господствовали старые феодальные порядки и крупное дворянское землевладение. Большинство крестьян владели собственными маленькими участками и одновременно арендовали землю у знати. Хотя этот принцип и соблюдался не повсеместно – крупное помещичье землевладение фактически отсутствовало в Лангедоке (юг Франции) и Бретани (северо-запад). Инновации в сельское хозяйство проникали достаточно медленно, как и в большинстве других европейских стран. Столь медленно, что по мнению французского историка Жака Ле Гоффа, сельскую Францию можно считать пребывающей в «долгом Средневековье». Ещё одной характерной чертой французской деревни периода «Старого порядка» были цикличные периоды голода, возникающего примерно каждые 15 лет в силу комплекса различных причин: аграрно-климатических факторов, давления на крестьян феодальных и государственных повинностей, спекуляций зерном со стороны крупных землевладельцев. При этом крупные помещичьи хозяйства, ориентированные на товарное производство, развивались достаточно активно, так рост валового продукта сельского хозяйства с 1709-го по 1780 год составил до 40 %. Интенсивное строительство государством дорог, мостов и каналов способствовало расширению внутренней торговли и специализации различных регионов на производстве определенных видов продукции для рынка.

Луидор Людовика XVI 1789 г.

Особенно острыми проблемами для Франции 2 половины XVIII века стали её налоговая и финансовая системы, с которыми сложилась на первый взгляд весьма парадоксальная ситуация: Франция страна вроде бы богатая в сравнении с многими, а французское государство при этом довольно бедно и хронически не имеет свободных денег. Правда, такая проблема стояла не только перед ней, но и перед другими абсолютными монархиями Европы. Произошедшая в XV–XVI веках «военная революция», вызванная распространением огнестрельного оружия и, соответственно, новых способов ведения боевых действий, вынудила государства обзавестись регулярными профессиональными армиями. Это было дорогое удовольствие. Пришлось ввести постоянные налоги и создать централизованный аппарат управления, который мог бы обеспечить регулярное поступление средств в казну. Необходимость в новом, принципиально более высоком уровне концентрации власти, собственно, и породила такой тип государства, как европейские абсолютные монархии раннего Нового времени. Но удовлетворять эти возросшие финансовые потребности приходилось с помощью архаичной, ещё во многом «средневековой» налоговой системы.

Главным недостатком французской налоговой системы было непропорциональное распределение налогообложения. Население страны делилось на 3 сословия: дворянство, духовенство и все остальные («3-е сословие», или «ротюрье» – простолюдины). Первые два имели существенные налоговые привилегии, что, впрочем, не означает что они не платили вообще ничего. Проблема здесь кроется в том, что поземельный налог (талья), составлявший основную часть всех налоговых поступлений французской казны, не взимался с дворянских и церковных земель. Серьезным недостатком тальи было то, что при покупке дворянином крестьянской земли приобретенный участок также освобождался от ее уплаты. А поскольку расширение дворянских владений носило в XVII–XVIII веках массовый характер, база налогообложения сокращалась, что отягощало бремя для тех, кто привилегий не имел и создавало проблемы государственному аппарату. Дополнительно следует указать что для Франции характерно распространение податных иммунитетов – за долгую историю существования тальи французские короли по разным причинам предоставляли той или иной территории или, например, городу свободу от уплаты этого налога, особенно часто в период смут XVI–XVII вв.(Религиозных войн 1562—1598 гг., Фронды 1648—1653 гг. и т.д.), для привлечения населения на свою сторону или его умиротворения. С годами число освобождённых росло, а объём налога не снижался, ложась всё более тяжёлым бременем на непривилегированных. Королевские министры пытались решить этот вопрос довольно долго, одним из наиболее успешных шагов на пути перераспределения налогового бремени между сословиями станет «Реформа Мопу» 1770–1774 гг., направленная на значительное урезание полномочий представителей высших слоёв при рассмотрении законов, что позволило бы провести налоговые реформы. Однако со смертью Людовика XV в 1774 г., его преемник молодой король Людовик XVI решает реформу свернуть, пойдя на уступки высшим сословиям.

Помимо всего прочего Францию серьёзно подкосили военные конфликты 1750–1770-х гг. По итогам Семилетней войны 1756–1763 гг. Французская корона лишается всех своих владений в Северной Америке (Квебек, долина Огайо, восточный берег Миссисипи), в Африке (Сенегал, будет возвращён в 1779 г.) и теряет позиции в Индии, что нанесло серьёзнейший урон наиболее динамично развивающемуся «колониальному сектору» французской экономики, о котором было упомянуто выше.

Стремление французской политической верхушки любой ценой отомстить своей более удачливой островной соседке Великобритании также сыграет с Францией злую шутку. Французское государство примется оказывать самую активную поддержку восставшим против британских властей 13 американским колониям в Войне за независимость 1775–1783 гг. С 1778 г. армейские подразделения и военно-морской флот Франции оказывали поддержку американским повстанцам, новообразованные США получили от Парижа огромный объём финансовой помощи, вооружений и прочих припасов.

Французские (слева) и британские корабли ведут бой в Чесапикском заливе 1781 г. худ. В.В. Звенгинцов

Цена для Франции была крайне высока – расходы казны достигли непомерной цифры в 1 миллиард ливров. К 1780-м годам ситуация в финансовой сфере превратилась из просто перманентно трудной в катастрофическую. Перефразируя одну известную на постсоветском пространстве цитату: «У каждой катастрофы есть имя, фамилия и должность». Есть они и у этой катастрофы – Жак Неккер, швейцарский финансист, министр финансов, премьер-министр Франции и «финансовый гений».

Жак Неккер

Суть экономической политики Неккера можно сформулировать очень просто, имеется ситуация: Французскому королевству для ведения войны с Великобританией и поддержки США нужны деньги, но повышать налоги или вводить новые правительству не хочется, а свободных средств у Франции, как всегда, нет – что делать? Ответ – занять у швейцарских и голландских банкиров. Ничего не скажешь, за время своего руководства французскими финансами Неккер создал себе репутацию человека, умеющего делать деньги буквально «из воздуха», но оставил своим преемникам огромный госдолг, на обслуживание которого в 1787 г. шла примерно половина бюджета.

И как будто этого вкупе с прочими застарелыми проблемами было мало, с 1776 г. стали падать цены на зерно, а чуть позже и на вино (едва ли не важнейшую часть французского экспорта). Правительство попыталось экспорт расширить и стимулировать этим спрос: были подписаны торговые договоры с Британией и Россией, сняты ограничения на экспорт зерна за рубеж. В результате договор с Российской империей Франции никаких выгод не принёс из-за начавшейся в 1787 г. Русско-турецкой войны и, как следствие, перекрытия торговых маршрутов через Черное море (а на Балтике французы конкурировать с англичанами и голландцами не могли), договор же с Великобританией предусматривал одно дополнительное условие – Франция в обмен на свободный экспорт зерна должна открыть рынки для английских промышленных товаров, особенно сильно пострадало французское текстильное производство, не выдерживая конкуренции с британскими тканями.

Одновременно обострилась ситуация в сельском хозяйстве: в 1787 г. из-за плохих погодных условий был сорван сбор шёлка-сырца, а в 1788 г. случился неурожай, спровоцировавший массовый забой скота (в том числе овец) Как итог французская текстильная промышленность получила глубокий кризис и массовые закрытия предприятий с появлением большого числа безработных, а в народе начала распространяться паника в связи с начавшимся голодом, а бесконтрольный экспорт зерна ситуацию ещё более усугубил.

Со всем этим по отдельности французское королевское правительство справиться может быть и смогло бы, но в 1780-х над Францией, можно сказать, «звёзды сошлись» – вылезло всё что можно от экономического кризиса, до голодных бунтов. Властям приходилось продавливать финансовые реформы в крайне сложных условиях, преодолевая ожесточенное сопротивление старых дворянских и церковных элит, крепко державшихся за привилегии. Причем если в прежние годы широкие слои общества наблюдали за борьбой правительства и аристократической оппозиции в основном со стороны, то во второй половине 1780-х, когда всё более ухудшающаяся ситуация вызвала всплеск политической активности в разных слоях «третьего сословия», парижская толпа начала просыпаться. Но чтобы кризис перерос в крушение «Старого порядка» нужен ещё идеологический катализатор.

À suivre…